– Поппи cara, Поппи chérie, Поппи дорогая! – кричал он, взволнованно хлопая крыльями.
– Лючи? Это ты? – позвала его Поппи. – Ах, иди сюда ко мне, мой хороший, иди…
Франко взял клетку и понес ее через спальню к кровати, где положил Поппи на гору подушек в свеженакрахмаленных наволочках, и попугай порхнул на ее вытянутую руку.
– Поппи, Поппи, Поппи… – бормотал он.
– Я так скучала по тебе, Лючи, – говорила она мягко. – Ты нужен мне, друг мой.
Голос Поппи казался усталым, ее голова покрылась янтарно-медным облаком отросших волос, но был виден красный шрам, тянувшийся от правого виска. Ее скулы обострились, и голубые глаза были потухшими и усталыми; казалось, даже ее веснушки побледнели и слились с белизной ее кожи. Худые пальцы, гладившие перышки попугая, дрожали, словно никак не могли остановиться.
Женщина в накрахмаленной белой униформе подошла и встала у кровати, Франко сказал:
– Поппи, это сиделка, она будет заботиться о тебе и следить, чтобы у тебя было все, что тебе нужно.
– Я бы лучше осталась одна, – проговорила слабым голосом Поппи. – Слишком много сиделок, слишком много врачей… попроси ее уйти.
– Не сейчас, Поппи, тебе еще нужна помощь.
Взяв ее руку в свою, Франко смотрел на нее одновременно с нежностью и скорбью, а потом сказал:
– Я вернусь, когда ты окрепнешь.
– Так я наконец дома, Франко? – спросила она, ее глаза закрывались от слабости.
Он кивнул.
– Теперь ты дома, Поппи, – произнес он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку.
Первые несколько дней Поппи лежала тихо и молча, но с приходом весны она окрепла и наконец рискнула выйти из дома. Лючи сидел у нее на плече, когда она бродила неуверенно по своим новым безупречным садам, по ее щекам катились слезы.
– Но это не дом, Лючи, – кричала она. – Сады были разросшимися, с буйной зеленью… они были таинственными… это было необыкновенное место. Зачем мы здесь? Это совсем другое место…
К ней подбежала сиделка; она встревожилась и позже позвонила Франко. На следующий день он приехал. Он заметил, что иногда она встречала его радушно, и счастье светилось в ее глазах, но иногда… она просто смотрела на него озадаченно, словно он был незнакомцем, нарушившим ее уединение.
Сегодня Поппи была надменной и непреклонной.
– Я отпустила садовников, – сказала она ему отрывисто. – Мне не нужны наманикюренные лужайки и цветочные клумбы. Я хочу видеть дикие травы и буйно разросшуюся зелень, в которой можно потеряться… которая скрывает окружающий мир…
В ее глазах снова мелькнуло сомнение.
– Это то самое место, Франко? – спросила она. – Это тот самый дом? Иногда я думаю…
– Не беспокойся, – улыбнулся он ей. – Все будет так, как ты хочешь, Поппи. У тебя будет все… все, что только может сделать тебя счастливой.
Потом она отпустила сиделку.
– Мне она больше не нужна, – сказала она Франко, когда он поспешно приехал на виллу. – Да и потом, – добавила она со знакомым ему лукавым взглядом, – она вовсе не моя сиделка. Она мой страж.
– Нам не нужны все эти люди, Лючи, – шептала она, когда они смотрели, как сиделка шагала к машине с чемоданом в руке. – Мы будем с тобой вдвоем, только ты и я. Пока не вернется Роган.
Лето плавно перетекло в осень, а осень – в зиму. Франко приехал к ней на Рождество, его большая машина была нагружена нарядно пестревшими коробочками и свертками, которые она так и не открыла. Она даже отказалась говорить с ним, и они просто сидели у камина весь день, глядя на огонь. Но несмотря ни на что, он каждый месяц приезжал навестить ее.
По вечерам Поппи ела простой ужин, приготовленный для нее женщиной, которая приходила из деревни присматривать за домом, и выпивала бокал вина. Потом она медленно шла наверх по ступенькам в свою комнату, садилась за письменный стол и начинала писать.
– Иногда я помню все, Лючи, – говорила она грустно, глядя на исписанные листки. – А иногда ничего. Вот я и подумала – если я запишу это все, я смогу удержать свою память, которая бежит от меня, и если я забуду, они будут рядом и напомнят мне обо всем.
В следующий раз, когда ей сказали, что приезжает Франко, она сильно хлопотала, чтобы выглядеть хорошо. Ее красивые густые рыжие волосы опять отросли и заблестели, она вымыла их и расчесала, заколола бриллиантовыми звездами. Она рылась в большом шкафу, пока не выбрала серебристо-серое атласное платье с розовым кушаком – то, в котором она была на портрете. Как всегда, она была в жемчугах и держала гардению, взятую из бесчисленных букетов, которые присылал ей Франко – зимой и летом.
Когда он приехал, она стояла у окна в гостиной, поджидая его, чуть наклонив голову набок, с улыбкой, и гардения дышала легким ароматом в ее руке…
– Франко, – сказала она тихо. – Я хочу показать тебе что-то… Подойди ко мне поближе, посмотри на меня.
Лючи забегал беспокойно по жердочке, когда Франко медленно приблизился к ней, его лицо было серым, как ее атласное платье.
– Что такое, Поппи? – спросил он. – Почему ты так оделась?
