— Вот, мужики,— кивнул он на Мошку.— Забрел к нам человек из лесу. Мошкой зовут. Сказывает, заплутал. А чей да откуда — не сказывает. Что делать будем?
Мужики оживленно посмотрели на Мошку.
— Ты у нас старшой,— повернулся к Тихону один из мужиков, костлявый, с русой клочковатой бородой.— Ты и решай.
— Оно так,— глухо подтвердили остальные.
Тихон важно выпрямился, поправил на груди вздувшуюся рубаху.
— Ежели б дело простое, вас бы не звал,— сказал он,— Что за человек, слышали... Аль под боярами думать разучились?
— Мы люди вольные,— гудели мужику,— шли сюда к вольной жизни... Губить пришлого — какая корысть?..
Долго еще спорили мужики. Решили так: оставить пришлого до утра да крепко стеречь, дабы не сбежал.
— Человека загубить — дело нехитрое.
— Игла служит, пока уши, а люди — пока души. Может, еще на что и сгодится.
Хозяйственные были мужики. На том и разошлись.
Мошку усадили за стол вечерять с хозяевами. Еда была скудной: квас да репа. Хозяин сказал:
— У боярина, поди, меды распивал...
— Ты меня, Тихон, с боярином не вяжи. Разные мы люди.
— Знамо,— усмехнулся Тихон. Недоверие его раздувал и вертлявый Кона.
— Не слушай его,— говорил он, стряхивая тыльной стороной ладони прилипшую к бороде струганую репу.— Он те намелет...
Мошка подлил масла в огонь:
— Перепужались вы...
— Перепужаешься,— буркнул Тихон.— Нам ведь нынче с воли-то да сызнова в боярский хомут — все равно что в петлю.
— Эка герой,— пискнул Кона.— Тебя бы к нашему боярину: чуть что — плетей, чуть что — в железа. В порубе-то на боярском красном дворе все мы вдоволь насиделись. За боярином Захарией обещанное не пропадет. Зело любил мужичков пытать.
— Суждальские мы,— смягчаясь, пояснил Тихон.— Боярина Захарии холопы. Прошлой зимой пришел к нам добрый человек, поглядел на наше житье да и говорит: ступайте-ка вы, мужички, на речку Вохму — нет там ни бояр, ни воевод, всяк живет сам по себе. Я, мол, тоже с Вохмы. А кормимся мы промыслом, бьем в лесу пушного зверя, которого там видимо-невидимо. Летом торг ведем с новгородскими купцами... Хорошо! Послушали мы его да так всей деревней и снялись.
— Так-то сразу и всей деревней? — недоверчиво переспросил Мошка.
— Зачем же? Наперво своего человека сюда послали. А уж как он, вернувшись, сказанное подтвердил, то все в снялись — невелика наша деревня, три двора... Долго добирались. Иные не дожили, померли в пути, царствие им небесное. А мы на Юге осели. Живем помаленьку. Ни боярина над нами, ни боярского тиуна... Не врал человек, правду говорил. На том ему спасибо.
— Божьей воли не переможешь,— сказал Мошка, чтобы подразнить мужика и выведать у него побольше.
— Значит, ты не наш, значит, чужой,— снова посуровев, отозвался Тихон.— Ино скоком, ино боком, а ино и ползком.
— Зря ты меня так,— оборвал его Мошка.— Ползком я наползался. Ныне сам по себе жить хочу.
— Знаем мы вас,— вмешался Кона. Облизав ложку и бросив ее на стол, он спрыгнул с лавки и дернул Тихона за полу рубахи.— Не слушай хитрого мужика. Плетет он, а сам на дверь поглядывает, бежать норовит.
— От нас не убежит,— успокоил его Тихон и, встав, уставился в Мошкин подбородок смурым взглядом.— Ну, будя, поболтали. Пора и на покой... А на Кону ты обиды не таи. Кона богом обижен. На цепи держал его Захария. Лаять заставлял, у гостей выпрашивать кости со стола... Большой у Коны счет боярину. Вовек им не рассчитаться. На сердце ненастье, так и в ведро дождь...
— Ладно,— сказал Мошка.— Веди куда спать. Шибко устал я с дороги.
3
О сне Мошка только для красного словца сказал — спать он не хотел. Да и какой сон, если утром, того и гляди, надумают мужики вздернуть его на осинке. Дернется осинка, затянет петля сильную Мошкину шею, и никто не узнает, где и как кончил он свои дни. Обклюют птицы его косточки, обмоют их дожди, огладят ветры, и упадут они на землю, а к следующему лету прорастут сквозь пустые глазницы буйные травы. Втраве и вовсе затеряется Мошкин след...
Но тут он вспомнил лица мужиков, судивших да рядивших, что с ним делать,— вспомнил и немного успокоился. Не злые были у мужиков лица, с такими лицами на душегубство не идут. К утру и вовсе отмякнут мужики. Но отпустить не отпустят. Им своя шкура ближе к телу. В ино место дорога широка, да назад узка. Но у доброй лисы по три отнорка.
И так и сяк пораскинув умом, Мошка совсем успокоился. Теперь его мысли поворотились в другую сторону: как бы выбраться из западни? И защемило от этих мыслей сердце, и взяла его такая тоска, что хоть об стену головой. Но стены в избе крепкие, сложены из добротного кругляка; такие стены не то что лбом — и пороками не прошибешь.
Мошка прильнул к двери, прислушался — тихо в избе, хозяева спят. Но не спят в становище на Юге Феклуша и атаман. Ждут его, Мошку, с медведем. Дождутся ли?
