Богатырское поле полностью

— А нонче по дороге из Чернигова,— продолжал Ярун, с доброй ухмылкой поглядывая на Левонтия,— встретились мне два молодца. Обоз ушел вперед, еду я на своей телеге, а к задку обротями привязаны еще два коня — про запас... Вечерело уже.Глядь, из лесочка-то и выходят двое с рогатинами. Один, тот, что повыше, коня схватил за узду, другой — покоренастее — рогатиной размахивает, велит с телеги слезть. Перетрусил я, «Не губите, говорю, мужички. Обоз мой вперед ушел, а при мне всего и добра, что зипун да драная шапка. Гость я, говорю, поспешаю ко Владимиру, а дальше к булгарам путь держу...» Мужики те, выслушав меня, переглянулись да ко мне с вопросом: кого-де я во Владимире знаю, у кого на постой встану. «У Тимофея, говорю, у моего побратима. А еще, говорю, знаю я камнесечца Левонтия». Услыхали они это и ну меж собой переругиваться. «А что,— спрашиваю я их,—какая у вас, мужики, печаль?» — «А та печаль,— отвечают,— что посланы мы ко князю Михалке, да Ярополковы людишки коней у нас увели, а пешком далеко ли утопаешь?»

— Володарь! — выдохнул напрягшийся в начале рассказа Левонтий.

— Он самый,— подтвердил Ярун и продолжал:— Другой же, тот, что с ним,— Давыдка, Андреев дружинник...

Антонина вскрикнула. Никитка привстал с лавки.

— Этак-то до Чернигова и к осени не добредут,— разочарованно протянул Левонтий.

— Добредут,— ответил Ярун.— Я им тех коней, что в запасе были, уступил. Упустя время, да ногой в стремя. Скачут-поскачут добрые молодцы в Чернигов, а тебе привет передают.

— Долг платежом красен,— заулыбался Левонтий.— Бери, Ярун, любую плату за тех коней — всем миром соберем.

— Люди свои, как не помочь,— с улыбкой пробормотал Ярун.

14

Рядом с прежним задумал боярин Захария срубить себе новый терем, красивый и богатый. Лучших плотников кликнул — рассказал, что и как. Стены будут у терема дубовые, наличники да причелипы резные, крыльцо высокое, красное, княжеское. Пусть все вокруг знают — в чести боярин у Ярополка. А уж впереди-то... Впереди-то мечталось о таком, что сердце выскакивало из груди.

Лиха беда начало. Приехал боярин в Заборье, поглядел вокруг, порадовался. Видать из Заборья округу верст на десять окрест: луга, да пашни, да густые леса. И решил Захария поставить на взлобке свой загородный терем — охота рядом и сердце отдыхает от забот. А перво-наперво приказал закладывать на месте будущей усадьбы новую деревянную церковь. Старосте Аверкию наказал:

— За церковь будешь в ответе.

— Только прикажи, боярин,— покорно отвечал Аверкий.— Будет тебе и церковь, будет и терем.

И еще попросил староста:

— Есть у меня, боярин, невеста. Приведу к тебе — благослови!

Ухмыльнулся Захария, милостиво пообещал:

— Покажешь невесту — благословлю.

Ошалел Аверкий от счастья, задом толкнулся в дверь, выкатился за порог.

Душно было в избе. Обмахивая распаренное лицо шитым убрусом, Захария кликнул дочь. Пришла Евпраксия — стройная, смуглая, неприступная. Села против отца на лавку, праздные руки с длинными пальцами сложила на коленях. Опустила ресницы.

— Скучно тебе, Евпраксиюшка?.. Ты бы в лесок сходила али вечерком на посиделки.

Бледная улыбка скользнула по ее губам. Уж кому-кому, как не Захарии, знать — отчаянная у него дочь, с другими девками не сравнить. На охоте, бывало, не отстанет от мужиков: нагонит зайца, стрелой пронзит летящего гуся. Меткий у нее глаз, твердая рука. А ловка-то, ловка — на коне сидит что твой добрый молодец. Любит Евпраксия натянуть на себя кольчугу, шлемом накрыть голову да и скакать так по полям, поигрывая гибкой плеточкой.

Не знала Евпраксия ни забот, ни тревог, а в последние дни загрустила. «Верно, напугали ее холопы,— думал Захария.— Ладно еще, не надругались».

Приютила Евпраксия вызволенного мужиками из поруба старого гусляра Ивора, часами слушала его песни. Недобрые были они, Иворовы песни,— смешливые да похабные. Недаром, знать, упрятал его в яму князь Андрей. Да и Захария, признав в Иворе давешнего узника, надумал гнать его со двора. Вступилась Евпраксия, а то бы погнал. Но ради любимой дочери на что не пойдет боярин Захария!.. Как поглядит она на него, ну ровно малое дите спеленывает — ни ногой не повести, ни рукой не шевельнуть. Остался Ивор при молодой боярышне. Ел боярские хлеба, а в песенках над боярами глумился. И еще чего вздумала Евпраксия. — сажать гусляра за боярский стол. Вскипел Захария, но и это снес. Евпраксия, видя, как сердится отец, нарочно медку гусляру подливала:

— Пей, старче, пей. Сладок мед-от. Небось и у князя такого не пивал.

— Пивал я, матушка, разные меды. И у князя Андрея, и у отца его князя Юрия, и у деда Андреева — князя Владимира Мономаха. И в Чернигове пивал, и в Рязани, и в Киеве,— отвечал старик.

— Ишь какой угодник,— язвил Захария,— Знать, милостивы были к тебе князья, богато одаривали!..

— Одаривали, боярин, одаривали,— кивал Ивор седой головой.— Всего было вдосталь. Кормили меня князья щедро — в порубах водицы подавали и мякины не жалели... Как же, одаривали!..