— Боятся,— отозвался парень-перевозчик, округляя «о».— Много, слышь-ко, развелось лихих людей. Купцов грабят, лодии жгут... Вот давеча возле моего перевоза подстерегали. Чепь опустили в реку, три дня сидели, а гостей не дождались.
— У нас в Суждале тож озоровали,— подхватил Чурила.— Вот, ушел из обители, думаю кой с кем повидаться — должок у меня.
— Держишь зло у сердца, чернец,— сказал Ивор.— Зло обернется злом. Статочное ли это дело?..
— А оно уж обернулось,— нахмурился Чурила.— Дальше оборачиваться некуды.
Костер догорал. В осоке вскрикнул дергач, затюкали в озимых перепела. Комары с новой силой накинулись на сидящих. Парень-перевозчик встал и отправился в кустарник. Слышно было, как он ломал хворост. Угольки в костре подернулись белым пеплом.
Темная закраина неба порозовела. Приглядевшись, Чурила увидел над холмом остроконечную крышу церквушки. Справа и слева от нее, торопясь и спотыкаясь, сбегали с холма избы и баньки, обросшие по завалинкам пушистым мхом.
Светало быстро. В деревне заскрипели ворота, послышались голоса. Парень, вернувшись, подбросил в костер хвороста.
Ивор, который, казалось, все это время мирно дремал, пошевелился и натужно закашлял.
Совсем обутрело. От деревни к реке двинулось, позванивая боталами, стадо коров. Его сопровождали двое ребятишек с длинными веревочными кнутами. Они забегали то с одного боку, то с другого, щелкали и смеялись. Наконец коровы приткнулись к реке неподалеку от перевоза и расползлись по лужайке. Мальчишки, стоя в стороне, с любопытством и без страха смотрели на незнакомцев. Привыкли уже: много людей бродит сейчас по Руси.
— Ступайте сюды,— позвал их Чурила.
Мальчишки подошли к костру. Чурила открыл котомку, достал из нее два медовых пряника, протянул им:
— Ешьте.
Первые лучи солнца упали на реку, на противоположный берег Нерли. В кустах проверила свой голосок дневная пичуга, ей тотчас же отозвалась другая — чуть подальше.
За крутой излукой Нерли показались всадники. Парень обеспокоенно пригляделся к ним.
Чурила сказал:
— С к нязевымилюдьми мне непо пути.
Забросив за спину полегчавшую котомку, он стал торопливо подниматься в гору. Сзади послышались окрики. Чурила обернулся. Дружинники уже наехали на костер, склонившись с седел, что-то выспрашивали у перевозчика. Двое других, размахивая руками, скакали к Чуриле.
Монах побежал с горы. Да разве уйдешь на безлесье от сытых коней?!
Поигрывая плеточками, всадники подогнали его обратно к перевозу.
У костра на корточках сидел сотник с красными глазами и заячьей губой, над которой едва пробивался реденький пух. Он пошевеливал плетью в костре обгоревшие прутья и будто не глядел на монаха, но видел все. Не понравился Чуриле его незрячий взгляд.
— Чей будешь, чернец? Куда держишь путь?
Шепелявый, едва слышный голос разозлил Чурилу еще больше. Но, стараясь остаться во образе смирения, он ответил спокойно:
— Отпущенный я. Иду из Суждаля. А путь держу в Печерскую лавру.
Сотник приподнял заячью губу, ощерил усыпанный мелкими крысиными зубками рот. Дружинники загоготали.
— Чему смеетесь, окаянные? — крикнул монах.— Не беглый я. Ежели что, спросите у игумена.
Сотник встал, и Чурила увидел, что он низок ростом, кривоног и сутул, но еще увидел монах, какая у него крупная и сильная рука. Такие руки запросто гнут подковы.
— Берите этого и этого,— показал сотник черенком плети на перевозчика и Чурилу. Подумав, добавил:— Старца тож берите. Поглядим, кто такой...
Парень опал с лица, заметался, как петух на чужом дворе. Ивор пошел впереди всех спокойно.
Схваченных привели в Боголюбово. За частоколом на княжьем дворе согнанным из окрестных деревень мужикам выдавали из общей кучи оружие — кому меч, кому топор, кому копье.
Так Чурила оказался во Мстиславовой рати, которая на следующее утро двинулась через Владимир к Москве — навстречу Юрьевичам.
12
В ночь перед походом попритих, погрустнел Мстислав. Жил он раньше легко и просто, а нынче — бес, что ли, попутал? Или волхв гордыню накликал. Но открылось вдруг ему: белым пламенем горят купола Успения божьей матери, сам он, Мстислав,— верхом на коне в стальных оплечьях и переливающейся светлой кольчуге. На голове — золоченый шлем, на плечах — шелковое корзно. Вокруг — бояре, тиуны, конюшие, сокольничьи.
Что ему, Мстиславу, ростовский стол? Не за него бьются князья — бьются за Владимир. Кто сел во Владимире, тот и старший среди всех. Владимирский, а не ростовский, захиревший,— самый высокий стол... Ярополк молод, по молодости принял на себя непосильную ношу. Красе своей не нарадуется, любуется собой, не налюбуется. Шлет гонцов ко Мстиславу: «Поворотил от Москвы. Михалка болен, Всеволод неразумен. А я иду следом, вяжу отставших от Михалкова войска. Ступай, брате, поскорее Юрьевичам навстречу. Не ровен час, войдут они во Владимир».
