— Конь тучен, яко враг, сапает на господина своего,— шептал Микулица.— Тако и боярин, богат и силен, замышляет на князя зло. Уйми бояр, князь.
— Чудно говоришь ты, Микулица,— оборвал его Михалка.— Бояр слушаться не велишь, а сам даешь советы. Тебя ли мне слушаться, протопоп?..
Микулица осекся и замолчал. Михалка жевал терпкую травинку. «А ведь прав протопоп,— думал он,— Того и гляди, бояре снова окажутся наверху...» Тревожная мысль мелькнула и погасла. Погасила ее тягучая боль, внезапно пронзившая грудь.
«Теперь недолго уж»,— почему-то с успокоением подумал Михалка.
Очнувшись, он увидел над собой бледное лицо, встревоженные глаза протопопа.
— Что с тобой, князь?
— Нутро горит,— спекшимися губами прошелестел Михалка. Приступ сухого зловещего кашля скрутил его на копне.
— Эй, слуги! — закричал Микулица.
Лицо князя даже в свете факелов было исчерна-синим.
Слуги приподняли его вместе с шубой, осторожно внесли по лестнице в ложницу. С кухни прибежали девки с холодным квасом. От кваса князю стало еще хуже. Он потерял сознание, в бреду звал Всеволода...
В тереме всюду горели свечи, по переходам двигались люди, шепотом переговаривались друг с другом. Перед рассветом Михалке полегчало.
С неспокойным сердцем возвращался Микулица от князя; шел, время от времени останавливаясь возле костров, вокруг которых лежали подвыпившие вои. «Не сожгли бы города»,— с тревогой подумал протопоп. На его веку пожары три раза уносили по ветру владимирские посады...
Смутно было на душе у Микулицы. Всякое приходило па ум. Но ничто не могло заслонить немощного, корчащегося на копне Михалки. Болью ударяло в сердце: «Устоит ли князь? Удержит ли владимирский стол? Справится ли?..»
15
— Раз, два — взяли! Взяли! Е-еще взяли!..
Напружинив смуглые спины, гребцы дружно опускали весла в золотистую быструю воду. Лодии шли по Клязьме против течения — от Боголюбова к Владимиру. Далеко позади — белой лебедью на зеленом пойменном лугу — осталась церковь Покрова на Нерли, справа уходили за поворот вставшие над высоким валом стены княжеского замка, черные избы посада, и вот засиял Никитке в глаза золотой купол Успения божьей матери. Встали гости, встали гребцы, скинув шапки, перекрестились.
Посветлели у мужиков лица, синим светом налились глаза: большой путь позади, а впереди — заслуженный отдых, жаркая баня, сытное угощенье. Хорошо из гостьбы возвращаться домой, труднее из дому уходить в гостьбу. Всякое случается в пути, иной гость так и не донесет ног до родного порога. Ну, а уж коли вернулся, тут и пир горой. Жди, женка!..
Через два-три поворота широко раздалась клязьменская пойма: слева — зелень лугов, лес вдали; справа — крутой берег с белыми, будто подтаявший снег, глыбами церквей. А с холма к воде, вкривь и вкось, протянулись утонувшие в садах улочки. На воде у крайних изб, ниж
ними венцами упершихся в реку, будто быки на водопое,— тяжелые бревенчатые плоты; к плотам привязанные, покачиваются на редкой волне большие и малые суда — с парусами и без парусов.
Лодия тут и там поклевала плот, прибилась кое-как в самом конце пристани. Гребцы и гости шумной толпой высыпали на берег. На берегу гуляли хмельные мужики, черпали мед из бочки.
— Чему радуетесь? — спрашивали удивленные гости.— И не праздник ноне. Аль князьям чем угодили, получили по гривне?
— Ростиславичей прогнали,— говорили мужики.— Оттого и праздник.
Локтем прижимая к боку суму с булгарскими гостинцами, Никитка ходко зашагал в гору. Мамук едва поспевал за ним. Пересекли черемуховый лог, поднялись к стене поодаль от Серебряных ворот. В стене зубчато щерился крутой лаз, прикрытый кое-где кустистыми сочными лопухами.
— Полезай за мной,— позвал Никитка спутника.
По ту сторону стены бежала в глубь посада тихая улочка, поросшая мягкой гусиной травой. Отсюда рукой подать до Медных. Распрощавшись с Никиткой, Мамук поспешил к Канору.
Во дворе Левонтия под забором часто почмокивал топор. У Никитки сердце заходилось под рубахой; он даже руку приложил к груди, пытаясь унять его: не тут-то было.
— Кого господь принес? — откликнулся на стук знакомый голос Левонтия. Дверца в воротах откинулась.— Ники-итка! — радостно взмахнул длинными руками камнесечец.— Антонина, Никитка вернулся! — крикнул он осевшим голосом, поворачиваясь к крыльцу, на котором
стояла дочь с полосатым домотканым половичком в руке.— А похудел-то как,— говорил Левонтий, прижимаясь щекой к Никиткиному плечу.
Дрожащими руками Антонина повесила половичок па перильца, подошла степенно, сдерживая так и прущую из нее радость, поклонилась Никитке в пояс. Никитка тоже поклонился Антонине. На щеках у Левонтиевой дочери растекался румянец.
Тут с лестницы кувырком скатился радостно взвизгивающий ком, подпрыгнул и повис у Никитки на шее.
— Никак, Маркуха? — обрадованно прижал Никитка к груди повзрослевшего мальчонку.— Маркуха, а я тебе гостинцы привез...
Маркуха вздрагивал всем телом и еще крепче , прижимался к Никитке, будто боялся, что вот отпустит его от себя — и уедет Никитка снова за тридевять земель.
