перевозных судов турецких и так приперли Козаков, что пятьсот из них легли на месте,
пять чаек досталось туркам, остальные козаки убежали в Кубань; но турки,
вооруживши своими людьми взятые козацкия чайки, вошли в реку и нанесли козакам
такое поражение, что уцелело их только двести пятьдесят; тридцать чаек Пиале привел
в Константинополь с пленными козаками. Султан Мурад отправил его по вестям к
Очакову, откуда пришли слухи, что на острове Тендре проявилось десять козацких
чаек. ГГиале нашел их, разбил, освободил взятых козаками в плен женщин и детей и
привел плепных Козаков в столицу 3). Неизвестно затем, все ли эти козаки, о которых
здесь говорилось, принадлежали к запорожцам; быть может, те, которых истребили на
Кубани, были из донцов. Во всяком случае набеги Козаков стали реже после
построения Кодака и в 1649 г. гонец Речи-Посполитой Хмелецкий, жалуясь на
татарские наезды, заметил, что если будут они повторяться, то позволится запорожцам
с своей стороны делать набеги, чтб показывает прекращение или, по крайней мере,
уменьшение последних
1)
Опис. Укр. Бош. 20.
2)
Annal. Polon. Clim. 1. 21. (Manu facta manu destruo).
3)
Hammer, Y, 271.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Развитие шляхетской свободы.—Слабость королевской власти.—Упадок
воинственного духа.—Планы Владислава.—Тьеполо.—Тайное сношение с козаками.—
Сейм 1646 года.— Свидание Оссолинского с Хмельницким.—Похищение королевской
привилегии.—Ссора Хмельницкого с Чаплинским.—Жалобы Хмельницкого.—Поездка
Хмельницкого к королю.—Замысел восстания.—Бегство Хмельницкого в Сич.—
Хмельницкий у крымского хана,-—Тугай-бей.—Сборы поляков.—Поход на
Хмельницкого.—Переход реестровых Козаков на. сторону Хмельницкого.—
Желтоводская битва.—Битва под Корсуном,—Поражение польского войска.—Плен
гетманов.—Сношение Хмельницкого с Московским Государством.—Смерть
Владислава.—Посольство козацкое в Польшу.—Возстание Южной Руси.
Царствование Владислава IV было золотым веком личной шляхетской свободы.
Тогда ова дошла до такого предела, за которым, при тогдашних условиях жизни,
понятиях и нравах, наступало для неё самоуничтожение. Шляхтич достиг совершенной
независимости от короля; прежде дворянство платило в казну поземельную подать,
двухгрошевый налог с лана, и тем, по крайней мере, выражало признание над собою
власти короля и свое подданство. При Владиславе прекратился этот взнос. Шляхтич не
обязан был никакою постоянною платою королю и государству, никакими
государственными повинностями, кроме посполитого рушенья—ополчения,
собираемого в исключительных случаях крайней опасности. В своем имении он был
настоящий государь, полновластный, самостоятельный, самодержавный, со всеми
принадлежностями верховной власти, мог на своей земле строить замки, города,
содержать войско, вести с кем угодно сношения, даже войну, если сил у него хватало, а
над своими подданными имел безапелляционное, абсолютнейшее (Jus absolutissimum)
право жизни и смерти, и мог управлять ими со всем произволом азиатского деспота.
Одинакое право имели как знатный владетель многих городов и волостей, так и
небогатый владелец нескольких волок земли.
Само собою разумеется, что такая идеальная личная свобода на деле не могла быть
достоянием всех в равной степени, потому что не все в равной степени обладали
средствами делать то, на что имели право. Этим самодержавным правом в широком
размере могли пользоваться только богатые паны «можновладцы, магнаты», и
действительно были примеры, что польские паны вели сношения с иностранными
владетелями, как независимые государи, держали
111
большое войско и нападали войною на соседния государства, как, напр., Мнишки и
Вишневецкие на Московское Государство, или Потоцкие и Корецкие на Молдавию.
Остальная шляхта, будучи победнее, должна была примыкать к богатым и сильным и
угождать им; только по отношению к своим подданным всякий шляхтич был то же, что
магнат по отношению к своим, в этом никто не подрывал его могущества. Порабощая
себе на самом деле мелкое шляхетство, магнаты не покушались отрицать за ним ирава,
уравнивавшие его с ними самими; напротив, магнаты становились защитниками и
охранителями этих прав; а шляхта своею громадой поддерживала магнатов, потому что
получала от них выгоды. И у магнатов, и у шляхты по отношению к королю было
единое желание—ограничить власть его и быть как можно от него независимее.
ПГляхта не боялась магнатов, не считала ни унижением, ни тягостью служить им,
потому что такая служба для каждого имела вид свободы: панов было много,
следовательно, шляхте оставался выбор, и нередко тот, другой, третий пан заискивал
расположение шляхты и приобретал её услуги ценою выгод; притом, шляхтич смотрел
на богатого и знатного пана все-таки как на своего брата, и чувство этого равенства по
правам утешало его, когда бы даже обстоятельства или привычка вынуждали его
ползать перед знатною особою. Напротив, король был один, и королевская власть
имела значение принудительности; шляхта понимала, что король не свой брат, и если
дать ему силу, то с ним нельзя будет торговаться и показывать перед ним достоинство
