желание, но посольская Изба нашла, что королевский универсал написан в слишком
мягких выражениях; послы требовали, чтобы в этом универсале была угроза для
непослушных, и вместе с тем, чтобы коронному гетману было послано предписание
строго карать тех, которые окажутся виновными в совершаемых бесчинствах.
Король исполнил и это требование. Но послы не переставали горячиться.
J) Познанского епископа Шолдрского, жмудского епископа Тышкевича, воевод:
брестского Щавинского, Мстиславского Абрагамовича, поморского Денгофа, и
каштелянов: серадского Быковского и гданского Ииобержнцкого.
9*
132
Товарищ Лещинского, великопольский посол Твардовский, кричал: «Зачем король
вступает в союз с иностранными державами, зачем держит у себя постоянно
иноземных послов, зачем прекратил платеж татарам п раздражил крымского хана,
зачем выдавал приповедные листы без печати канцлера за своею приватною печатью,
зачем неправильно раздавал королевщины и награждал ими не тех, кого следовало по
заслугам? Немедленно распустить войско, уменьшить королевскую гвардию, которую
король увеличил без согласия Речи-Посполитой, возобновить мирный договор с
Турциею и Крымом!» За короля заступался тогда Остророг; он приводил в пример
Катона, советовавшего забывать прошедшее и размышлять только о будущем,
оправдывал короля в нарушении договора с татарами тем, что татары первые сделали
набег на польские области; «что же касается до сношения короля с чужеземными
посланниками,—говорил он,— то об этом мы узнаем от сенаторов на публичном с
ними совещании». Тогда один из послов, Хржонстовский, сказал: «Сенаторы с нами
говорят одно, а без нас другое. Мы не побоимся говорить с королем о наших
вольностяхъ».
Литовские послы, менее других заинтересованные в вопросе о войске и войне,
обратили занятия сейма к другим делам, но 28-го ноября великопольские послы опять
подняли этот вопрос. Остророг, недавно защищавший короля против них, теперь
пристал к ним и требовал, чтобы было отправлено посольство в Турцию для уверения
падишаха, что Польша не думает нарушать мира и чтобы вместе с тем были приняты
меры для укрощения Козаков, которые иначе станут беспокоить турецкия владения.
После долгих споров порешили отправиться к королю и предложить ему требования
немедленного распущения войска, уменьшения гвардии, удержания в повиновении
Речи-Посполитой Козаков и устройства совещания послов с сенаторами в отсутствии
короля. Все отправились к королю; маршал сейма Станкевич шел впереди с
написанными требованиями. Король, как кажется, не принял их. От его имени
Оссолинский сухо отвечал им так: «Универсал о распущенин войска уже послан; число
гвардии не означено законом и король будет держать столько, сколько понадобится; о
козаках король снесется с коронным гетманом, а разговора послов с сенаторами в
своем отсутствии король не позволитъ».
Это произвело напряженное волнение между послами по возвращении их в Избу;
находили нарушение свободы уже в том, что король дал ответ послам без участия
сената. Посол Коссаковский произнес: «пусть сейм не состоится; мы ни к чему не
приступим, пока не узнаем, что войско распущено». «Что же? если нам не позволят
совещаться с сенаторами в отсутствии короля, будем совещаться в его присутствии,»
сказал Хржонстовский. Но Корыцинский сделал такое предложение: «Не получив от
короля дозволения на разговор с сенатом, обратимся за этим дозволением к наместнику
короля, гнезненскому архиепископу». В Избе сделалось разногласие: ярые противники
короля ухватились сразу за предложение Корыцинского, но сейчас же нашлись и
королевские заступники,' которые указывали, что такой поступок будет оскорблением
для королевского достоинства. «Иное дело, если бы мы не ходили к королю, — говорил
Яблоновский, — тогда можно бы было обращаться к архиепископу, а теперь мы
подадим повод говорить, что
133
бунтуем против королевской власти». «Взять с собою избирательные условия (pacta
conventa), идти к примасу и жаловаться, что король нарушает ихъ», сказал
Понэнтовский. «А если и примас не дозволит разговора с сенатом!» сказал кто-то. —
Тогда,—сказал Остророг,—будущие века узнают о такой несправедливости». Но тот же
Остророг после этой фразы сказал: «хорошо идти к примасу, но хорошо и просить
короля дозволить совещание с сенаторами в его присутствии, если он не хочет
допустить в отсутствии». Литовским послам, которые вообще говорили хладнокровнее,
удалось убедить коронных послов идти снова к королю с просьбою. «Я уверяю вас
честью,— сказал один из них, Над: — мы получим от короля самый милостивый
ответъ».
29-го ноября послы отправились к королю. Владислав теперь показал вполне свой
слабый характер: он на все поддался и даже на совещание послов с сенаторами,
которое, происходя в его отсутствии, имело вид недоверия к нему и суда над его
действиями. Канцлер королевским именем проговорил им речь с таким напыщенным
приступом: «Бог украсил правление его величества дивным триумфом. Он возложил на
главу его новый венец: после многих, одержанных им побед, Владислав предает себя во
власть и в руки своих подданныхъ». Объявив послам, что войско будет распущено, а
