Вдруг где-то под палубой раздался женский крик; он звонко пронзил возрастающий гул огня и впился Богдану в самое сердце... Что-то словно знакомое, родное почуялось ему в звуке этого голоса.
— Кто там? Остановитесь! — бросился он было на помощь, но в это время на палубе появился запорожец с зверским выражением лица; на руках у него билась какая-то молодая красавица турчанка.
— Вот так штучка! — рычал осатанелый казак. — Потешимся, братцы!
Яркое зарево бушующегося огня эффектно освещало побледневшее от ужаса личико, полное чарующей юной красоты, и наклоненное над ним, разъяренное обличье зверя.
Богдан взглянул и вскрикнул невольно: в этом прелестном личике он узнал неземное виденье, явившееся ему когда-то во сне в занесенной снегом стели и оставившее неизгладимый след в его сердце. Кроме сего, и описание Грабиной своей дочери почему-то блеснуло перед ним молнией в эту минуту. Золотистые волосы девушки спускались волнами с рук казака до самой земли, синие глаза глядели с каким-то безумным ужасом; все ее стройное, гибкое тело билось и извивалось на его руках.
И жалость к невинному существу, и восторг перед необычайной красотой девушки охватили сразу сердце Богдана. «Спасти, во что бы то ни стало», решил он в одно мгновенье и бросился к Рассохе.
— Ни с места! — крикнул он, грозно подымая булаву. — Ты нарушил главнейший запорожский закон, — за женщину и в мирное время полагается в Сечи смертная казнь, а кольми паче в походе.
— Ну, нет, пане атамане, — возразил дерзко нетвердым голосом Рассоха, — только в самой Сечи не вольно нам возиться с бабьем, а за межой... никто мне не указчик! — и он нагнулся поднять девушку.
— Только порушься! — навел ему Богдан в голову пистолет.
— Что ж это, Панове товарыство? — отшатнулся Рассоха и повел вокруг мутными глазами. — Не вольно казаку со своей добычей потешиться? — покачнулся он. — Какой-нибудь... Бог знает кто... и вяжет волю казачью. Да коли так, коли не мне, так и никому! В огонь ее, эту турчанку-поганку!
Богдан спустил курок. Порох на пановке вспыхнул, но подмоченный заряд не выпалил. Бросив в сторону пистолет,
Богдан схватился было за другой, а Рассоха обнажил саблю, но дед заслонил собою Богдана и крикнул громко:
— Вяжите, братцы, Рассоху; он пьян и поднял на батька атамана руку!
Толпа бросилась, и, после недолгого сопротивления, Рассоха был повален и связан.
— Отнести его на Лопухову чайку, — сказал, уже овладев собою, Богдан, — так связанным и доставить в Сечь на раду.
— Не такое дело, пане атамане, чтобы вражьего сына до самой Сечи харчевать, не такое, братцы товарищи, не такое! — отозвался дед. — Слыхано ли, братья, чтобы честный казак, не то в походе, а в самой битве мог нализаться так, как свинья, набраться смердючей горилки до того, что на батька атамана осмелился руку поднять? Да было ли когда, Панове товарыство, такое падло меж нами? Да кто захочет быть вместе с таким иудою?
— Никто! Никто! — заревели кругом казаки. — Погибель ему!
— Смерть! — поднял дед руку. — Он уже и на Сечи был наказан за баб и за пьянство; нет другого приговора, как смерть!
— В море его! — подхватили голоса в задних рядах, и, прежде чем Богдан успел запротестовать, десятки рук подняли обезумевшего Рассоху и выбросили в море — только брызги разлетались кругом огненными каплями.
— Ах братцы! — вскрикнул, поднявши руку, Богдан.
— Стоит ли, сынку, о таком жалеть? — ответил за других дед. — Наша сила только стоит и держится на нашем законе, а коли мы будем его под неги топтать, то, значит, пропадать товарыству святому. Собаке собачья и смерть!
— Правда, диду, правда! — загудели вокруг казаки.
— Вот только в придачу кинуть бы ему и эту туркеню! — предложил кто-то в задних рядах.
— Кинуть, кинуть! — загалдели другие.
Богдан побледнел, как полотно, и ринулся к несчастной девушке, что лежала без чувств на полу.
— Стойте, братцы! — поднял он булаву. — Пальцем не троньте! Раз, если она жива, — нам нужен «язык»; ведь вы постарались всех вылущить, и теперь нам неизвестно, от кого и куда уходить; а другое, разве вы не видите, что это и не туркеня, и не татарка, а пленница, и, быть может, даже нашей, грецкой, веры? Быть может, даже дочка погибшего ради нас товарища нашего Грабины.
— Справедливо, сынку, — заметил дед, — за что убивать невинное дитя?
Казаки почесали затылки и молча поспешили на свои чайки, так как бушевавший огонь с каждою минутой захватывал судно и не давал уже возможности оставаться на нем.
Богдан приказал казакам снять бережно панну и поместить ее в своей каюте, а деда попросил, чтоб он помог привести ее в себя, и сам уже последним слез в чайку.
— Гей, отчаливать от галеры подальше! — крикнул он, и, освещенные кровавым заревом, чайки, словно сказочные жар-птицы, рассыпались вереницей по морю.
22
