Дрожащими, непослушными руками набросила на себя Оксана байбарак и последовала за старухой.
В полутемной конуре, в которой помещалась старуха, сидела какая-то закутанная в керею фигура. Старуха тщательно притворила за собою двери. Оксана дрожала до такой степени, что должна была ухватиться руками за стол, чтобы не упасть.
— Узнаешь меня, Оксана? — произнес незнакомец, подымаясь с места и сбрасывая керею.
— Пешта? — едва смогла произнести Оксана.
— Да, Пешта, — продолжал козак, — да еще с доброю вестью от Морозенка... Что ты на это скажешь, а?
Но Оксана ничего не могла сказать. Она судорожно открыла несколько раз рот, как будто спазмы сжали ей горло, и пошатнулась назад.
— Гай-гай! А еще козачка! — покачал головой Пешта. — Дай, бабо, ей воды да усади-на скамью, а то она еще от радости и совсем упадет, что я тогда привезу козаку?
Оксана отпила несколько глотков воды и прошептала прерывающимся голосом:
— Дальше, дядьку... дальше!
— То-то же, ты меня смирно слушай, не жартуй... Ты уже, конечно, нарекала на Морозенка за то, что он не летит тебя рятовать, а он уже был тут, да опалил себе крылышки и попал в тюрьму.
— Жив, жив? — вскрикнула безумно Оксана, срываясь с места.
— Атож, кой бы бес прислал меня в эту трущобу? С мертвяками я дел иметь не люблю.
— Господи, матерь божия! — вскрикнула судорожно Оксана и залилась горячими радостными слезами.
— Ну, слушай же дальше, — продолжал Пешта. — Так вот кохаиец твой попал в тюрьму; теперь с божьей помощью он выбрался из нее, да, наученный добре, сам уже не полез, а пригласил товарищей; послал вот и меня к тебе пересказать, что если ты еще до сих пор не забыла его и не польстилась на панские ласки, то сегодня, ровно в полночь, он будет ждать тебя в лесу, чтобы вместе бежать в Запорожье. Вот же тебе напильничек, — передал он ей инструмент и веревку. — Подпилишь решетку на своем окне и спустишься по веревке вниз, сторож будет спать, а я тебе перекину через частокол против твоего окна другую веревку, перелезешь и спустишься в ров, а за рвом я буду тебя поджидать с конем и доставлю к Морозенку. Поняла?
— Дядьку, бог благословит вас! — вскрикнула обезумевшая от радости Оксана, целуя руки козака.
— Ну, ну, не благодари заранее; посмотрим еще, как нам удастся! Запомнила ли ты все, что я сказал?
— Все, все, не забуду ни слова.
— Вылазь же из окна после первых петухов за вторыми; я крикну тебе из-за стены совой.
— А собаки? — заметила угрюмо старуха, которая все время мрачно следила за происходившею перед ее глазами сценой.
— Ну, ты, ведьма, собакам гостинец поднеси, есть ведь у тебя всякие. Поднеси такого, чтоб замолкли, понимаешь? — покосился на старуху желтыми белками Пешта. — Да вот тебе и задаток, — передал он ей тяжелый кошелек, — остальное вечером.
Старуха раскрыла кошелек.
— Осмотреть еще, — проговорила она злобно. — Знаем мы вас. Наложит каменцов, а потом и след простыл.
— Не бойсь, жгутся, — улыбнулся насмешливо Пешта и добавил угрожающим тоном: — Смотри же, если обманешь, не сидеть твоей голове между плеч.
— А мне же как? Оставаться — что в петлю лезть?
— Да говорю же толком, за нами поедешь в ступе... Эх ты, непонятливая, а еще и с метлой!
Казалось, короткому зимнему дню не будет конца. Целый день провела Оксана в каком-то безумии. Она и плакала от радости, и томилась, и давала горячие обеты. Временами ей казалось, что сердце разорвется у нее в груди, что она сойдет с ума. И снежный зимний день казался ей маем и угрюмые сосны — вишневым садком. Но вот настал наконец вечер. Солнце не проглядывало весь день, а к вечеру насунули свинцовые тучи, стало темно.
Старуха принесла зажженный каганец и прошипела злобно:
— Смотри же, осторожно, чтоб не заметил никто, не то я и сама придушу тебя.
Но Оксана только улыбалась. Она не могла говорить; радостные слезы прерывали ее речь. Вот затворилась дверь за старухой, и Оксана принялась за свою работу. С какою лёгкостью и осторожностью действовала она напильником! Ей казалось, что каждый ее мускул получил теперь тройную силу, а тело стало легче голубиного пера.
