Гетман вскочил на подведенного ему коня и, окруженный своею свитой, поскакал к лагерю. Старшина последовала его примеру, только Богун круто повернул в сторону и, сжавши своего коня острогами, вихрем помчался в степь.
Подскакавши к порогу своей палатки, Богдан быстро соскочил с коня и, отбросивши полог, воскликнул радостно:
— Ганно, Ганнусенько, дитя мое!
— Батьку, спаситель наш! — рванулась к нему навстречу Ганна и со слезами припала к его руке.
Несколько мгновений ни она, ни Богдан не в состоянии были произнести ни единого слова. Наконец Богдан приподнял ее голову и вскрикнул с испугом:
— Ты плачешь? Ганнуся, голубочка!
— От счастья, от радости, батьку, — подняла на него сияющие лучистые глаза Ганна, не отирая слез.
— Дитя мое, — прижал ее к себе крепко Богдан и усадил рядом с собой на турецкую оттоманку, на которой еще так недавно возлежали гетманы. — Да ты вся дрожишь! Что с тобою? — сжал он ее холодные руки в своих руках.
— Ничего, ничего, дядьку, — заговорила радостно, прерывающимся голосом Ганна, улыбаясь полными слез глазами, — вижу вас здоровым, счастливым, славным... ох, а тогда, тогда что было?
— Намучилась?
— О господи!
— Жалобница наша! — сжал Богдан ее холодные руки и прижался губами к ее лбу.
— О господи, — продолжала Ганна, — что было тогда! Ляхи кричали, что войско козацкое разбито, что дядько посажен на кол, — мы ничего не знали верного. Но я верила, я надеялась, а кругом поднялись такие ужасные кары, такие муки...
— Несчастные! И вы могли пасть жертвою панской мести!
— Что мы, — перебила горячо Ганна, — там было все войско, вся наша надежда и сила!
— Господь помог нам!
— Так, дядьку, он услышал наши молитвы. О, если бы вы видели, что делается кругом: спешат к батьку, все прославляют его, называют спасителем отчизны, в церквах благословляют его имя!
— Дитя мое! — обнял ее Богдан. — Ты вливаешь мне в душу такую веру, такую крепость, что я и сам себе кажусь Самсоном!.. Но довольно о славе, — произнес он, вздыхая всею грудью, и провел рукою по лбу, — скажи мне, что дома?
— Все благополучно.
— Здоровы дети?
— Все, как один.
— Ну, садись же, расскажи, как перебивались вы, бедные, без меня?
Богдан взял Ганну за руку и снова усадил ее на оттоманку рядом с собой, и между ними завязался радостный, дружеский разговор.
LXXIX
После войн, бурь и казней душа Богдана при рассказе Ганны отдыхала в оживающих снова перед ним давно забытых тихих радостях. Каждая семейная новость доставляла ему огромное удовольствие. Дети здоровы, растут, как грибки после дождя; Катря, Оленка — красавицы дивчата, а Юрко — козачок. В Суботове уже начались работы, устраивают наново всю усадьбу, дядько сам скажет как.
Молча, с тихою улыбкой, слушал Богдан слова Ганны; но время от времени на лице его появлялось мучительное выражение; видно было, что какая-то тайная мысль, которую он не решается высказать, беспокоит его. Наконец, когда Ганна передала все новости, Богдан откашлялся и, перебирая пояс руками, спросил неверным голосом:
— А больше ты ничего не слыхала, Ганна?
Ганна взглянула на него, и ей стало сразу понятно, о ком хочет узнать дядько. Горькое чувство сжало ее сердце, лицо покрылось слабою краской.
— Нет, дядьку, — произнесла она, опуская глаза, — ничего.
Наступило неловкое молчание. Вдруг полог палатки заколебался, и на пороге появился высокий статный козак.
— Богун! — вскрикнула радостно Ганна, подымаясь с места.
Ганна, сестра моя! — подошел к ней козак и, взявши ее за обе руки, крепко-крепко сжал их в своих загорелых грубых руках. — Ну что, довольна ль ты теперь нами?
— Вы наши орлы, соколы! — вырвался у Ганны восторженный возглас.
— Так, Ганно, — подошел к ним Богдан, ласково смотря на обоих, — и этот сокол, — положил он руку на плечо Богуна, — помог нам выиграть Жовтоводскую битву.
— Что я... — тряхнул энергично головою козак, — одной храбрости мало. Но, — вынул он из-за пазухи толстый пакет, — я принес важные новости.
— Что такое? — насторожился Богдан.
— Мои козаки перехватили лядских послов; король скончался {357}.
— О господи, — произнес Богдан и бессильно опустился на табурет. — Что теперь делать? Что делать? — сжал он голову руками и замолчал, опершись локтями о стол.
С глубоким сочувствием молча смотрели Ганна и Богун на искреннее горе Богдана. Наконец Богун заговорил решительным, твердым голосом:
— Жаль короля, гетман, то правда: он один был нашим заступником и доброчинцем и, если бы его воля, дал бы нам равные с шляхтой права; но, несмотря на это, смерть его развязывает нам руки.
— Что ты говоришь? — поднял с изумлением голову Богдан.
