С большими остановками накопал он брошенным здесь ножом земли и, разорвавши свою сорочку, обложил ноги сырою землей и обмотал их тряпками; затем он подполз к ведру с водой, отпил несколько глотков, примочил голову и удал, обессиленный, на землю.
Временная тишина в лагере нарушилась. Снова поднялись суета и движение, крики, проклятия огласили воздух. Голоса начальников терялись в этом шуме; слышался топот лошадей, целые толпы жолнеров пробегали мимо палатки.
— Какой дябел двинул в поле коронные хоругви? — раздался вдруг осипший от натуги голос, в котором отец Иван сразу узнал Заславского.
— Попрошу пана региментаря быть осторожным в своем слове, потому что это сделал я! — отвечал голос Конецпольского.
— Сто тысяч чертей! — продолжал, не унимаясь, Заславский. — Послать лучшие силы волку в зубы!
— Не оставлять же на погибель два полка!
— Кой черт в двух полках! Мы должны думать об отчизне! Пан староста Чигиринский забывает свое право: он назначен здесь не диктатором и должен слушать наших советов! — ревел Заславский.
— А пан слушал наших советов, когда своим упорством заставил уйти из лагеря князя Иеремию? — ответил надменно Конецпольский.
— Подмоги! Подмоги! — слышалось в разных местах.
— За мною! — командовал, не слушая спора начальников, чей-то молодой голое.
— Назад! — ревел Заславский.
— Вперед! — кричал Конецпольский.
Но отец Иван не мог больше ничего различить, — все смешалось в его ушах в какой-то адский вой и гул, и он, потерявши сознание, вытянулся на земле.
Когда отец Иван снова открыл глаза, в палатке было уж совершенно темно, в лагере царила тишина, слишком безмолвная и подозрительная. С трудом приподнял он голову, боль в ногах его и во всем теле еще усилилась; ему казалось, что какой-то нестерпимый огонь жжет его тело; ожоги на ногах причиняли нестерпимые муки, словно чья-то сильная рука рвала и тянула в его теле каждую жилу. Размотавши тряпки, он насыпал в них свежей земли, затем отпил из ведра воды и, хоть немного облегченный этими средствами, вытянулся на сырой земле. Кругом все было тихо... Отец Иван закрыл глаза. Он хотел что-то вспомнить и не мог, — голова его отказывалась работать, ему казалось, что приблизился уже его последний час.
Но вот у самой полы палатки послышались два тихо разговаривающие голоса. Голоса эти показались отцу Ивану знакомыми, и действительно, после нескольких слов он различил в них тех двух жолнеров, которые поймали его в поле.
— Региментарей нет в лагере, — говорил тихо один голос.
— Не может быть, — отвечал с ужасом другой.
— Як маму кохам, я сам видел. Уехали на раду из лагеря, и нет до сих пор, а уж скоро начнет светать.
— Что ж это, нас бросили, что ли?
— А верно, что так.
— Матка свента! Так что же делать?
— А то, что бежать, пока все не всполошились и не разбудили Хмеля.
— Уж если региментари бежали, так видно, что беда. Поп правду сказал: татар как саранчи, а если еще прибудет хан...
Отец Иван даже приподнялся на земле, жадно прислушиваясь к словам жолнеров, но слов больше не было слышно.
О господи, да что это с ним? Уж не горячка ли это? Или нечистый обольщает его? Но нет, он ясно слыхал, как они сговаривались у палатки. Однако разве же можно, чтоб начальники бросили лагерь почти без битвы? «Нет, нет! — повторял он, боясь поверить самому себе. — Это трусость жолнеров, они стараются оправдать свое бегство, не больше. Спросить, узнать бы у кого...» — мелькнуло в его расстроенном мозгу. Но кругом не слышно было никакого движения, в лагере снова наступила тишина.
Так прошло с полчаса; но вот вдали послышались опять чьи-то торопливые шаги; можно было различить, что шло два человека.
— Ложь! — говорил с отдышкой один. — Этого быть не может!.. Этого, так сказать, никогда не бывало! Я повешу всех тех, кто распускает такие слухи и тревожит весь лагерь.
— Но, ваша вельможность, удостоверьтесь сами, — отвечал другой, дрожащий, голос, — лучше, пока есть время.
Громкое проклятие заглушило его слова. Разговаривающие торопливо прошли мимо палатки. Снова наступило молчание, на этот раз уже недолгое. Не прошло и десяти минут, как до отца Ивана долетели крики и возгласы приближающейся толпы.
— Измена, измена! — кричали голоса, перебивая друг друга. — Нас оставляют, предают козакам! Региментари бросили лагерь! {414}
— Не может быть! Кто видел? Кто знает? — раздались отовсюду восклицания; слышно было, как жолнеры выскакивали из палаток, но испуганная толпа, не давая никому ответа, неслась уже дальше.
Через минуту за ней хлынули другая, третья, четвертая...
— Спасайтесь, спасайтесь! — кричали бегущие жолнеры. — Паны оставляют лагерь!
Крики, вопли, проклятия наполнили воздух.
