Любитель изящной словесности или искусств не обязательно сам будет творцом. Он вполне может быть критиком. И вот тогда-то склонность Аполлона подмечать недостатки, его повышенные требования и призывы следовать некоему идеалу находят свое адекватное (а иногда и нет) воплощение. Есть специалисты, сделавшие саму критику искусством, не страдающие завистью к творцам «непосредственного продукта». Безусловно, это тоже одна из удачных реализаций архетипа Аполлона. Но часто встречаются критики, хотя и знающие свое дело, но плохо скрывающие истинную зависть к творцам. Они не могут простить тех, кто талантливее или известнее, потому пытаются нанести удар «конкурентам» исподтишка. Мы помним, что для Аполлона достаточно характерно скрытое нападение.
Бог Аполлон славился своей нетерпимостью к соперникам. Он содрал кожу с еще живого сатира Марсия и от души посмеялся над бессмертным другом всех нимф — козлоногим богом Паном. Они осмелились соперничать с ним в искусстве. В реальной жизни и академическом искусстве такого обычно не происходит: возможно, Аполлон слишком бережет свой статус. Мужчины обычно вступают не в прямую, а своего рода в декларативную конкуренцию, никогда прямо не обращаясь к сопернику, а преподнося свой талант публике. Каждый из них как будто объявляет: «Я — лучший!» — а публика так или иначе реагирует. Это особенно заметно, когда два солиста выступают на одной сцене (в буквальном смысле или метафорическом). Так одновременно солировали Сергей Лемешев и Иван Козловский, и были партии любительниц того и другого. Так танцевали Васильев и Лиспа. И тоже существовали отдельные группы любительниц их творчества. Все мое детство прошло под шахматные поединки Карпова и Каспарова. И, помнится, в школе иногда друг друга кто-нибудь спрашивал: «А ты за Карпова или за Каспарова?» Я даже что-то на это отвечала. Но что и кто мне тогда нравился больше, увы, не помню.
Мужчины-Аполлоны бывают исключительно чистоплотны, до брезгливости. Их как будто приводит в недоумение, что земля оказывается грязной, под дождем можно неприятно промокнуть, тело потеет, мебель пылится, животные испражняются и даже пышное тесто до выпечки бывает вязким и липким. Мне рассказывали историю про маленького мальчика, который гулял с девочкой, которая ему очень нравилась. Потом дети проголодались, и подружка достала бутерброды с котлетами. Одна из котлет упала на землю, но девочка подняла ее, отряхнула и сдула пылинки, потом в легком замешательстве протянула ее мальчику. Мальчик косо посмотрел на это и сказал: «Не-ет, я хочу чистенькую котлетку». Желание было разумным и логичным, чувства мальчика понятны. Но почему-то чистоплотность Аполлонов не только бросается в глаза, но временами кажется неуместной.
Мужчина-Аполлон — обычно эстет и немножко сноб. Он ценит «все самое лучшее», а еще лучше — гарантированно проверенное временем. Мы уже говорили о любви таких мужчин к академическим искусствам или древним восточным единоборствам. Они будут гордиться своей девушкой, если она «из хорошей семьи», знает много языков и умеет играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. И расскажут всем о ее талантах. Ведь это, по крайней мере в их глазах, — подтверждение их высокого статуса. По возможности они афишируют свое происхождение или напоминают о своих необыкновенных родителях (из артистической среды или «интеллектуальной элиты», к примеру), хвалятся собственным образованием или высокой должностью.
В душе любого мужчины, склонного к исследованиям, особенно теоретическим, обыкновенно силен элемент Аполлона. При этом избранная наука может быть как технической, так и естественной или гуманитарной. Перспективный ученый мужского пола — это почти всегда Аполлон. В научной карьере ему потребуется протекция научного руководителя — своего рода отцовской фигуры. И вновь Аполлон может быть как верным и послушным сыном своего отца, так и внешне лояльным, но бунтующим против косности и ортодоксии родителя.
Один из самых интересных конфликтов в истории науки произошел между достаточно молодым Карлом Густавом Юнгом и его учителем Зигмундом Фрейдом. Они как будто представляли собой фигуры классической греческой мифологии, которую так любили. «Фрейд и раньше намекал, что считает меня своим преемником. Мне было неловко, я знал, что никогда не смогу должным образом отстаивать его взгляды» [9]. Фрейд, «отец» научной школы психоанализа, глубоко верил в свою теорию о распространенности Эдипова комплекса — желании сына убить своего отца. Возможно, он был убежден в этом так же, как Зевс, который полагал, что обязательно найдется какой-нибудь сынок, который свергнет его с олимпийского престола, как и сам он сверг своего отца. Но мы-то знаем, что ни Юнг, ни Аполлон не были особенно озабочены именем и властью. Оба просто хотели поступать по-своему [10]. И из-за этого возникали конфликты.
