ГРИГОРЬЕВ. Но как же это можно? Дело ведь тайное… Я присягу дал…
ЛУНИН. А я уже все продумал… Священника… ты в ту камеру поместишь… со мной рядом… ну, где ты Марфу держишь…
ГРИГОРЬЕВ. Да крикнуть-то вы не успеете…
ЛУНИН. А я кричать и не собираюсь.
ГРИГОРЬЕВ. А кто же кричать будет?
ЛУНИН. А ты… как они душить меня начнут… убийцы-то… так ты сам закричишь. А они тебя поддержат. Сами душить будете и сами кричать! А когда священник прибежит на крик – вы ему: «Так и эдак, все по высочайшему повелению сделано, а твое собачье дело – глаза усопшему закрыть и тайну соблюсти». Учти: клятву с тебя возьму, и самую страшную, что все так выполнишь… Ты верующий…
ГРИГОРЬЕВ.
ЛУНИН. А иначе времени не теряй, уходи!
ГРИГОРЬЕВ. Согласен, как же не согласен, коли вы за горло взяли.
ЛУНИН. Ничего. Сейчас я тебя за горло… а ночью ты меня. И квиты.
ГРИГОРЬЕВ. Ох, и шутник вы… Ну, я пошел.
ЛУНИН. А клятву… Клятву-то… вслух!
ГРИГОРЬЕВ. Христом-Богом клянусь…
ЛУНИН. А тех, кто удавит меня… пришлешь ко мне.
ГРИГОРЬЕВ. Не понял, Михаил Сергеевич… зачем?
ЛУНИН. На руки их поглядеть хочу… Это ведь не каждому дано увидеть руки, которые жизнь твою примут. И велишь дать им водки… и поболее… за мой счет… чтоб весело исполняли и громко кричали.
ГРИГОРЬЕВ. Значит, до трех, Михаил Сергеевич?..
Дребезжащий смешок ЛУНИНА.
Дверь за ГРИГОРЬЕВЫМ закрылась. Стук засова.
ЛУНИН
И, страшно чему-то веселясь, он начинает торопливо одеваться. Он надевает черный шейный платок, потом серебряное распятие на шею, потом шерстяные чулки, кожаные порты, а поверх набрасывает на плечи беличью шубу.
Сам себя обряжаю.
Потом он вдруг впадает в глубокую задумчивость, будто силится что-то вспомнить. Потом тревожно глядит на свечу и торопливо ее задувает…
Чуть не спалил… тогда… зажечь надо… чтобы от двери все виднее было.
И он гасит свечу и зажигает жалкий огарок. А в это время ПИСАРЬ в помещеньице строчил будущие показания, диктуя вслух сам себе с удовольствием.
ПИСАРЬ. «А в десять часов пристав дистанции Машуков и начальник охраны капитан Алексеев вошли в комнату, где за караулом хранилось тело умершего государственного преступника… Михаила Лунина..».
В комнату совсем рядом с камерой ЛУНИНА быстро входит ГРИГОРЬЕВ и расталкивает спящую на нарах молодую бабу. Баба долго просыпается и, увидев ГРИГОРЬЕВА, счастливо-лениво тянется поцеловать его.
ГРИГОРЬЕВ.
МАРФА. А мы где же?
ГРИГОРЬЕВ. Быстрее! Быстрее собирайся!
Баба было снова потянулась к нему.
МАРФА
ГРИГОРЬЕВ. И курева… писарю. (Визгливо.) Что смотришь? Русским языком сказал. Писарю отнесешь и в комендантской пол потом вымоешь. Вторую неделю полы не моешь! Если баба полы не моет, она и мух давить перестанет!
МАРФА (
В камере ЛУНИНА ЛУНИН, освещенный огарком; в полутьме сверкают мундиры, в стороне силуэт женщины.
ЛУНИН. Их разбудят посреди ночи. Они только размякли во сне, но их повлекут на мороз… и плоть их, охваченная холодом, превратится в деревянную колоду. Но даже это бесчувственное дерево пробьет дрожь, ибо они поймут, что без них… там… свершается ужасное… Попались, господа, попались!..
Часы бьют полночь.
