Боги Лавкрафта полностью

Эта хрупкая и отчаянная надежда разлетелась вдребезги, когда Аканта отворила свои морщинистые крохотные уста и испустила звук, столь неуместный, столь неправильный, столь леденящий, что он казался, пожалуй, визгом металла в станке, а не человеческим голосом. Громким, столь громким, что мне даже пришлось зажать уши руками. Он причинял физическую боль, и, когда звук этот стих, я услышала, что сама кричу в знак протеста.

Аканта осела на подушки – словно бы кукольник подрезал управлявшие ею веревочки, мертвые и сразу живые глаза ее уставились в потолок, и в этот самый момент Кристоф ударом распахнул дверь, ворвался в помещение и затормозил, глядя на меня и часто дыша.

– Какого черта, почему ты орешь? – спросил он. Я медленно отняла ладони от ушей, наблюдая за Акантой так, как смотрела бы на ядовитого паука, обнаружившегося на моей собственной подушке. – Боже мой, Роза, да ты могла бы разбудить мертвых! Половина коридора проведет остаток дня в панике после такого крика!

До меня постепенно дошло, что он слышал не страшный, металлический крик Аканты, но только мой голос, вопивший без явной причины.

Аканта без сил, ровно дыша, покоилась на постели – хрупкая старая леди, утратившая существенную долю ума, и я понимала, что не могу рассказать ему о том, что сейчас видела, если действительно намеревалась сохранить за собой это место.

Так что пришлось на ходу сочинить историю о появлении крысы и отправить парня искать ее, а сама я бросилась в ванную комнату для того, чтобы блевануть. Тело мое нуждалось в том, чтобы избавиться от чего-то, и, если оно не могло изгнать из памяти облик Аканты, сидевшей в постели, сверкая мертвыми глазами, этот голос…

Прощай, завтрак, как говорится.

Ну и да, я сразу подумала о том, чтобы уйти с работы – прямо с этого момента, без всяких формальностей уйти и не вернуться. Проблема заключалась в том, что, по крайней мере в Аркхэме, для таких, как я, существует весьма ограниченное количество занятий, a мне нравилось мое дело. Я не могла позволить себе получить плохую рекомендацию из «Тенистой рощи» или дать основания Кристофу объявить меня ненадежной. Следовало только найти способ никогда не оставаться с Акантой наедине.

Сказать проще, чем сделать, однако на какое-то время это мне удалось; я оставляла открытой дверь в ее комнату и переговаривалась с другими опекунами, переодевая ее, меняя простыни, обмывая ее, поворачивая и кормя. В моих руках она оставалась теплой и податливой куколкой, хотя время от времени я замечала в ее глазах проблески холодного интеллекта и была рада тому, что имею возможность с кем-то переброситься словом, положиться на общество коллеги. Каким-то образом я знала, что при свидетелях ничего плохого не может произойти.

Стадия эта долго, конечно же, не продлилась. Я одевала на Аканту ночную рубашку после купания, когда мою подругу Мариселу позвали помочь поднять упавшую жиличку, и в тот же самый момент, когда Марисела исчезла из вида, глаза старой леди впились в мои. С предельным вниманием. И самым жутким, так сказать, образом.

Я выпустила ее из рук. Ей следовало бы упасть назад на подушки, однако она осталась в той же позе, в которой была: полуоблокотившись, повиснув в воздухе… а потом села.

Спустила свои спички-ножки с края постели и встала.

К этому мгновению я уже отскочила назад, подальше, так, чтобы она не могла ко мне прикоснуться. Я не знала, что сейчас будет. Комнату наполнил тот же самый влажный и жаркий дух, со странной примесью в нем морозца и чего-то скверного, донельзя скверного, проявлявшегося в том, как Аканта стояла на своих двух ногах. Перенесшие удар пациенты иногда заново обучались сидеть, стоять, ходить, говорить… но даже тогда тела их сохраняли человеческий облик. Неуверенный и неловкий.

Аканта выглядела неправильно. Причем без нотки неуверенности.

– Иисусе, – выдохнула я. Она впилась в меня этими своими жадными, влажными глазами – подмечая каждое легкое движение, шевеление и дыхание. Мне вдруг показалось самым странным и неестественным образом, что она учится. Она вдруг наклонила голову набок, слишком резко, слишком далеко – движение не могло не причинять боль, a затем снова выпрямила шею. Медленно, шаркая, сделала шаг в мою сторону. – Господи, Иисусе Христе… – Ужас уже владел мною, однако я не могла позволить ему парализовать меня. Это всего лишь хрупкая старая леди, какого же черта ты боишься ее?

Буквально с физической болью я заставила себя одолеть ужас и шагнула к ней, а не от нее, и взяла ее за руку. Тонкая мягкая кожа прикрывала мышцы, хотя и состарившиеся, но прочные как канаты.

– Аканта? – проговорила я высоким и несвойственным мне тоном, к которому примешивалась дрожь, ощущавшаяся и в моей руке, придерживавшей ее за предплечье. – Дорогая моя, вам лучше сесть. Не думаю, что вам полезно стоять.