– А я бы сделала выбор в пользу ребенка. Надеюсь, ты это понимаешь? – выговорила Нэнси, бережно целуя в лобик новорожденную кроху. – Если бы у меня спросили, кого спасать, тебя или ребенка, я бы выбрала ребенка.
– Понимаю, – ответил Тедди. – Мною двигал эгоизм. А ты подчинилась материнскому долгу (отцовский долг, видимо, был не в счет).
Спустя годы Тедди спрашивал себя: не прознала ли, часом, Виола, что он, по крайней мере в теории, ничтоже сумняшеся вынес ей смертный приговор? Когда у его жены во время беременности спрашивали, кого она больше хочет, мальчика или девочку, Нэнси всякий раз со смехом отвечала: «Мне лишь бы ребеночка», но когда на свет появилась Виола и стало ясно, что детей у них больше не будет, Нэнси сказала: «Хорошо, что у нас девочка. Мальчик вырастет, уйдет – и будет отрезанный ломоть: его заберет другая женщина. А девочку никто не отнимет у матери».
Вы больше не сможете иметь детей, сказал врач. Родители Нэнси вырастили пятерых, как и родители Тедди. Странно было слышать, что их самих обрекают на эту единичность – лежащую в коконе колыбели бочонкообразную куколку. Из конфет и пирожных. (Точнее, как потом выяснилось, из жгучих специй.) Имя выбрали заблаговременно: если будет девочка, то Виола. С мыслью о своих четырех сестрах Нэнси представляла себе дочерей: в списке имен значились еще Розалинда, Елена и, как вариант, Порция или Миранда. Все до единой – находчивые создания. «Трагедий нам не нужно, – приговаривала Нэнси. – Никаких Офелий, никаких Джульетт. И одного сыночка, для Тедди, а имя ему будет Хью». Но мальчику не суждено было появиться на свет.
Имена, само собой разумеется, черпались из Шекспира. Шел пятьдесят второй год, и они еще не до конца уяснили, что означает «быть англичанами». На помощь им приходила новая молодая королева, возрожденная Глориана. На своем драгоценном граммофоне они слушали британские народные песни в исполнении Кэтлин Ферье. Более того, они даже съездили в Манчестер на ее концерт, когда она выступала с гастрольным оркестром «Халле» на открытии восстановленного Дома свободной торговли. В сороковом году он был разбомблен; Нэнси сказала: сороковой год, сколько воды утекло с тех пор. «Надо же, какие мы патриоты», – говорила она, смахивая слезу, когда публика устроила овацию торжественному маршу Элгара «Земля надежды и славы». На следующий год, когда безвременно ушла из жизни Кэтлин Ферье, Билл Моррисон сказал: «Девица-краса», как принято на севере, хотя родилась она по другую сторону Пеннинских гор, и сам написал некролог для «Краеведа».
Нэнси с самого начала боготворила Виолу.
А что влекло к нему Нэнси – просто любовь? Или нечто более горячечное? Вероятно, их разделенный опыт: каждый побывал между жизнью и смертью. Его знания о материнстве основывались, конечно, на Сильви. Когда он был ребенком (видимо, на протяжении всей своей жизни), мать любила его беззаветно, но никогда не ставила свое счастье в зависимость от него. (Или ставила?) Конечно, свою мать он никогда не понимал и думал, что никто ее так и не понял, даже его отец.
Нэнси, беззаботная атеистка, решила, что Виолу нужно крестить.
– По-моему, это называется лицемерием, – сказала Сильви сыну, когда Нэнси рядом не было (многие их разговоры велись именно в такой ситуации).
– Обычное дело, – ответил Тедди. – Ты до сих пор ходишь в церковь, но мне известно, что веры у тебя нет.
– Ты образцовый муж, – сказала ему впоследствии Нэнси. – Всегда принимаешь сторону жены, а не матери.
– Я принимаю сторону разума, – ответил Тедди. – Просто выходит так, что на этой стороне чаще оказываешься ты, нежели моя мама.
– Я рисковать не собираюсь, – обратилась Нэнси к Сильви на крестинах. – Хочу подстраховаться, на манер Паскаля.
При упоминании французского математика и философа Сильви не смягчилась. Угораздило же Тедди жениться на образованной, подумала она.
Крестить Виолу поехали «домой».
– Почему мы до сих пор так говорим, если у нас есть свой собственный, замечательный дом? – удивлялась Нэнси.
– Сам не знаю, – отвечал Тедди, хотя понимал, что в глубине души всегда будет считать своим домом Лисью Поляну.
