«Насущный вопрос» о его учебе встал ребром. Миссис Керридж, беседуя с Томасом, удивлялась, почему мальчишку не отдают в сельскую школу. «Да потому, что ни один Вильерс до этого не опустится», — отвечал Томас. Но я же Тодд, думал Санни, меня зовут Санни Тодд, а не Филип Вильерс. Сколько должно пройти времени, чтобы он об этом забыл? Миссис Керридж поговаривала, что «сын и наследник», видать, совсем тупой, а потому ее светлости не стоит из кожи вон лезть, чтоб ему образование дать. «Я не тупой», — шептал Санни, а миссис Керридж его одергивала: «Ты помалкивай, друг ситный, покуда тебя не спрашивают». Господин Этикет только качал головой, содрогаясь от невоспитанности Томаса и миссис Керридж.
Миссис Керридж оказалась права: местную начальную школу его бабка даже не рассматривала: от слов «государственная школа» ее передергивало. А поступать в дорогую школу-пансион, которую окончил Доминик, ему было рано. «Пока еще, — добавляла бабка. — Туда принимают с восьми лет». Но и восемь лет — это слишком рано, так считал даже он, семилетний. «Да уж, брат, — соглашался с ним отец. — Я там на стенку лез, но домой не рвался. И немудрено. Это в „Джордане“ тебя, фигурально говоря, рвет, а за его пределами можно хотя бы дух перевести». Для Доминика это была чрезвычайно пространная тирада. По его словам, он сейчас «выходил из спячки», из ступора. «Прекратил себя лекарствами пичкать и всяким таким дерьмом. Лучше видеть стал. Пора отсюда ноги делать».
«Мне тоже», — подхватил Санни.
Не сбежать ли им вместе? У Санни в голове возникло видение: они вдвоем шагают проселочной дорогой, неся на шестах узелки из красных носовых платков в белый горошек, а в узелках — нехитрые пожитки. И хорошо бы еще сбоку трусила маленькая собачонка.
— Они детей совершенно не понимают, — сказал отец. — Не соображают, каково это — здесь расти.
Зато я соображаю, подумал Санни. Я ведь здесь расту.
— Вбили себе в голову, что лишения идут на пользу, вот в чем вся штука, якобы они закаляют характер, а на самом деле все обстоит с точностью до наоборот. Меня, конечно, воспитывала нянька. Коза, хуже всех наших с тобой домашних, вместе взятых.
Санни терялся. Домашнюю козу он видел вблизи только в Девоне. Она жутко воняла и норовила, если потеряешь бдительность, изжевать твою одежду. Странно было слышать, что его папу воспитала коза, но Санни за последнее время привык ничему не удивляться.
— Ага. — Доминик уплывал вдаль на волнах памяти. — Нянька была та еще манда.
— А это что такое? — не понял Санни.
— Плохая тетенька.
В конце концов бабка нашла «решение». В округе имелась приготовительная дневная школа. Томасу вменили в обязанность доставлять туда Санни и привозить обратно. («Отчего ж не покататься?» — говорил Томас.)
— Школа, конечно, не самая лучшая, — сказала бабка. — Но, по крайней мере, его не будет смущать поведение Филипа.
При чем тут поведение? Уж он в последнее время сидел тихо, как мышонок.
— Я здесь буду в школу ходить, — сообщил Санни в еженедельном телефонном разговоре дедушке Теду.
— Знаю, — ответил Тедди почти так же тоскливо. — Твоя мама обсудила это с Антонией. Я постараюсь вмешаться, ладно? А до той поры будь стоиком, Санни.
Санни понятия не имел, что значит быть стоиком, но догадывался, что это не сулит ничего хорошего.
Незадолго до начала занятий установилась чудесная погодка, словно подгадав такой момент, когда от нее не будет никакого проку. Санни целыми днями играл в заросшем, запущенном саду. Гулять в одиночку было скучно, изображать рыцаря на турнире, Робин Гуда и первооткрывателя джунглей быстро надоело. К его радости, папа сказал:
— Давай-ка устроим приключение, а, Фил?
Санни подумалось, что «приключений» с него, наверное, хватит. Пару дней назад он случайно забрел в лабиринт, куда бабка «официально запретила» ему соваться, но Санни даже не знал, что такое лабиринт, а потому не смог избежать опасности. Выяснилось, что это жуткое место в колючих зарослях; почти сразу он повернул назад, но было уже поздно! Санни заблудился, его со всех сторон жалили шипы и хватали ветки живой изгороди. Лишь в сумерках на поиски Санни отправился Томас, подзывавший его свистом, как щенка. К тому времени Санни уже спал среди узловатых коряг под живой изгородью и был разбужен направленным прямо ему в лицо лучом фонарика, да еще пинком башмака.
— Как ты смел туда сунуться, если тебе это было категорически запрещено? — верещала бабка.
Естественно, никто и не подумал его успокоить после пережитых волнений. Правда, к этому он уже почти привык, и, когда отец сказал «приключение», робкий внутренний голос призвал Санни к осторожности. Правда, слово «приключение», слетевшее с папиного языка, обычно много чего обещало, да не больно-то выполнялось. С дедушкой Тедом все бывало как раз наоборот.
— Да, сделай милость, пусть хотя бы один день не путается под ногами, — сказала любящая бабушка.
Доминик уже несколько дней занимался живописью — без передышки сутками напролет шлепал краски на холст.
— Вдохновение пришло, — говорил он. — Сейчас такого накрашу!
