Начиналось все довольно невинно, — во всяком случае, так считал Август.
— Все всегда начинается невинно, — вздохнул мистер Свифт, которого между тем не оставляли сомнения: тот ли смысл вкладывает Август в понятие невинности, что и все остальные?
— Я не виноват! — с жаром возразил Август.
— Эти слова, милый мой, будут высечены на твоем надгробье, — промолвила миссис Свифт, оторвав взгляд от рукоделия: она штопала носок. Носок, разумеется, принадлежал Августу. («Нарочно он их дырявит, что ли?» — часто недоумевала она.)
— Всякий поступок влечет за собой определенные последствия, — провозгласил отец. — Лишь недальновидные люди не задумываются о том, какими последствиями чреваты их поступки.
— Да и вообще, откуда я мог знать, что будет дальше? — продолжал Август.
Мистер Свифт был прокурором; целыми днями он обличал злоумышленников и с жаром выступал на судебных процессах.
Стоит ли удивляться, что его профессиональный пыл нет-нет да и прорывался в семейном кругу, что, по мнению сына, давало отцу незаслуженное преимущество.
— Человек считается невиновным, пока не доказано обратное, — пробурчал Август.
— Так ведь у тебя все красной краской на лбу написано, — мягко заметил мистер Свифт. — Это ли не доказательство твоей вины?
— Ничего у меня на лбу не написано, — в сердцах заспорил Август. — И вообще, краска была зеленая. Вашчесть, — добавил он для верности.
— Ох, не продолжай, — тихо промолвила сыну миссис Свифт. — У меня от тебя уже головная боль.
— И каким же образом у тебя может быть головная боль от меня? — разгорячился Август, задетый этим новым обвинением. — Чтобы у тебя была головная боль от меня, нужно, чтобы вначале головная боль возникла у меня. Но голова не может болеть у обоих сразу, коль скоро у одного она не болит. А у меня голова не болит.
Однако от такого заградительного огня логики головная боль у миссис Свифт не прошла. Устало поведя рукой, она будто отмахнулась от докучливой мухи, чтобы вернуться к своему рукоделию.
— Удивляюсь порой, — вполголоса сказала она, — за что мне такое наказание.
Август, напротив, остался собою весьма доволен. Он стойко и вдохновенно оборонялся. Он был подсудимым, который оклеветан и вынужден отстаивать свое доброе имя. Его сестренка Филлис, которую мама называла «синим чулком», вечно разглагольствовала о правах простых людей. «Ну а я-то кто? — размышлял Август. — Уж кто меня проще?»
— Я свои права знаю, так-то вот, — твердо заявил он и важно добавил: — Меня бессовестно используют. — Эту фразу он позаимствовал у своего брата Лайонела (Филлис называла его «хлыщ»), когда тот говорил об одной девушке, в которую глупейшим образом втюрился.
— Бога ради, — сказал отец, — не строй из себя Эдмона Дантеса.
— Кого-кого?
— У меня такое чувство, что ты ни о чем не думаешь, — продолжал отец. — Любой, у кого есть хоть капля здравого смысла, мог бы предвидеть, чем все закончится.
— Я думал только о том, что может оказаться на другой стороне, — ответил Август.
— Интересно, в который раз эта фраза звучит как прелюдия к очередной катастрофе? — воскликнул мистер Свифт, адресуя свой вопрос одновременно всем и никому в отдельности.
— И что же оказалось на другой стороне? — не в силах сдержать любопытства, спросила миссис Свифт.
— Ну, этот… как его… — начал Август, перекатывая во рту грушевый леденец и соображая, что ответить.
— Случайно, не парик ли миссис Брустер? — спросил мистер Свифт тем судейским тоном, который ни у кого не оставляет сомнений, что ответ уже известен.
— Откуда я мог знать, что она носит парик? Смотрю — обыкновенный старый парик. Лежит себе, никому не нужен. Почем мне было знать, что миссис Брустер лысая? Ты ведь, например, не лысый, а парик носишь.
— В суде. Я ношу парик только в суде, — вконец расстроился мистер Свифт.
— Быть может, по чистой случайности тебе все же известно, куда собака могла утащить злополучный парик? — спросила сына миссис Свифт.
В этот самый момент Джок, слегка перемазанный вышеупомянутой зеленой краской, с заливистым лаем ворвался в комнату, и миссис Свифт…
