— А я бы сделала выбор в пользу ребенка. Надеюсь, ты это понимаешь? — выговорила Нэнси, бережно целуя в лобик новорожденную кроху. — Если бы у меня спросили, кого спасать, тебя или ребенка, я бы выбрала ребенка.
— Понимаю, — ответил Тедди. — Мною двигал эгоизм. А ты подчинилась материнскому долгу (отцовский долг, видимо, был не в счет).
Спустя годы Тедди спрашивал себя: не прознала ли, часом, Виола, что он, по крайней мере в теории, ничтоже сумняшеся вынес ей смертный приговор? Когда у его жены во время беременности спрашивали, кого она больше хочет, мальчика или девочку, Нэнси всякий раз со смехом отвечала: «Мне лишь бы ребеночка», но когда на свет появилась Виола и стало ясно, что детей у них больше не будет, Нэнси сказала: «Хорошо, что у нас девочка. Мальчик вырастет, уйдет — и будет отрезанный ломоть: его заберет другая женщина. А девочку никто не отнимет у матери».
Вы больше не сможете иметь детей, сказал врач. Родители Нэнси вырастили пятерых, как и родители Тедди. Странно было слышать, что их самих обрекают на эту единичность — лежащую в коконе колыбели бочонкообразную куколку. Из конфет и пирожных. (Точнее, как потом выяснилось, из жгучих специй.) Имя выбрали заблаговременно: если будет девочка, то Виола. С мыслью о своих четырех сестрах Нэнси представляла себе дочерей: в списке имен значились еще Розалинда, Елена и, как вариант, Порция или Миранда. Все до единой — находчивые создания. «Трагедий нам не нужно, — приговаривала Нэнси. — Никаких Офелий, никаких Джульетт. И одного сыночка, для Тедди, а имя ему будет Хью». Но мальчику не суждено было появиться на свет.
Имена, само собой разумеется, черпались из Шекспира. Шел пятьдесят второй год, и они еще не до конца уяснили, что означает «быть англичанами». На помощь им приходила новая молодая королева, возрожденная Глориана.{80} На своем драгоценном граммофоне они слушали британские народные песни в исполнении Кэтлин Ферье. Более того, они даже съездили в Манчестер на ее концерт, когда она выступала с гастрольным оркестром «Халле» на открытии восстановленного Дома свободной торговли. В сороковом году он был разбомблен; Нэнси сказала: сороковой год, сколько воды утекло с тех пор. «Надо же, какие мы патриоты», — говорила она, смахивая слезу, когда публика устроила овацию торжественному маршу Элгара «Земля надежды и славы». На следующий год, когда безвременно ушла из жизни Кэтлин Ферье, Билл Моррисон сказал: «Девица-краса», как принято на севере, хотя родилась она по другую сторону Пеннинских гор, и сам написал некролог для «Краеведа».
Нэнси с самого начала боготворила Виолу.
А что влекло к нему Нэнси — просто любовь? Или нечто более горячечное? Вероятно, их разделенный опыт: каждый побывал между жизнью и смертью. Его знания о материнстве основывались, конечно, на Сильви. Когда он был ребенком (видимо, на протяжении всей своей жизни), мать любила его беззаветно, но никогда не ставила свое счастье в зависимость от него. (Или ставила?) Конечно, свою мать он никогда не понимал и думал, что никто ее так и не понял, даже его отец.
Нэнси, беззаботная атеистка, решила, что Виолу нужно крестить.
— По-моему, это называется лицемерием, — сказала Сильви сыну, когда Нэнси рядом не было (многие их разговоры велись именно в такой ситуации).
— Обычное дело, — ответил Тедди. — Ты до сих пор ходишь в церковь, но мне известно, что веры у тебя нет.
— Ты образцовый муж, — сказала ему впоследствии Нэнси. — Всегда принимаешь сторону жены, а не матери.
— Я принимаю сторону разума, — ответил Тедди. — Просто выходит так, что на этой стороне чаще оказываешься ты, нежели моя мама.
— Я рисковать не собираюсь, — обратилась Нэнси к Сильви на крестинах. — Хочу подстраховаться, на манер Паскаля.{81}
При упоминании французского математика и философа Сильви не смягчилась. Угораздило же Тедди жениться на образованной, подумала она.
Крестить Виолу поехали «домой».
— Почему мы до сих пор так говорим, если у нас есть свой собственный, замечательный дом? — удивлялась Нэнси.
— Сам не знаю, — отвечал Тедди, хотя понимал, что в глубине души всегда будет считать своим домом Лисью Поляну.
