Когда Нэнси собралась в очередную поездку — прокатиться вместе с Милли в Озерный край, Тедди поклялся себе не уподобляться дешевому сыщику и не устраивать проверок. Со времени ее возвращения из Дорсета никаких именинных сюрпризов или семейных сборов не случилось, но это еще ничего не доказывало. Он с трудом удержался, чтобы не позвонить Милли на домашний номер, но его тревога, очевидно, передалась Виоле, которая в отсутствие Нэнси постоянно ныла: «Когда мамочка приедет?» Это давало ему веские основания, рассуждал он сам с собой, навести справки об «оскорбленной супруге».
— А, приветик, Тедди, — беззаботно пропела Милли. — Сто лет тебя не слышала.
— Ты, выходит, не поехала с Нэнси в Озерный край? — напрямик спросил он и внезапно разозлился.
Не без оснований, правда? Молчание слегка затянулось; потом Милли сказала:
— Я только что вошла. Провожала ее на поезд.
Как-никак она была актрисой, пусть и не слишком убедительной на сцене — не то что сейчас, подумал он. Какой смысл был Нэнси перед возвращением домой тащиться в Брайтон? Но Тедди не мог доказать, что она там побывала. Или не побывала. Он поймал себя на том, что прежде не знал мук ревности, но сейчас дешевый сыщик поднял свою уродливую голову и спросил:
— И как тебе Озерный край, Милли? Чем конкретно вы там занимались?
— Да как тебе сказать, — непринужденно бросила она. — Там же дом Вордсворта, одно, другое.
Неужели Милли не пересказала этот разговор Нэнси? Жена, конечно, пребывала в блаженном неведении относительно его подозрений, когда объявила о предстоящей поездке к Беа. (Интересно знать:
Тедди сковало не долготерпением, а параличом. Он не мог спросить Нэнси, что происходит (хотя это был бы вполне очевидный шаг), потому что в ответ услышал бы либо ложь, либо одиозную правду. Вместо этого он «плелся» дальше (привязалось же к нему это словцо), хотя подозрения не отступали. Подобно криминалисту, он рассматривал все нюансы поведения жены. Была, к примеру, явная конспирация в такой сцене: он наткнулся на Нэнси в коридоре, когда она, прислонившись к узорчатым обоям, вполголоса болтала по телефону, но при его появлении тотчас же свернула разговор.
— Кто звонил? — с напускным равнодушием спросил он.
— Беа, посплетничать хотела, — ответила Нэнси.
Или вот еще: по утрам, прежде чем сесть на велосипед и вместе с дочкой отправиться в школу, она бегала к почтовому ящику. Ждешь письма? Нет, что ты.
Когда она помешивала соус или писала план урока, на лице у нее частенько появлялось озабоченное выражение, а взгляд устремлялся вдаль. «Извини, задумалась» или «Голова побаливает», говорила она; в последние месяцы ее донимала мигрень. При виде Виолы по ее лицу пробегала мимолетная мучительная тень. Разрывается между любовником и ребенком, предполагал Тедди. Предать мужа — само по себе гнусно, а предать ребенка — это вообще не лезет ни в какие ворота.
Он не верил, что она хочет увидеть Лондон или родную сестру. В его воображении, которое теперь пылало гневом, блудница-жена крутила шашни где-то поблизости — возможно даже, в убогой гостинице на Миклгейт. (Воспоминания военной поры. Местная девчонка. Постыдный разврат.)
После того как Нэнси уехала на вокзал Кингз-Кросс, Тедди позвонил Урсуле, чтобы выговориться, но в ответ услышал резкие, без тени сочувствия слова:
— Что за глупости, Тедди? Нэнси никогда тебе не изменит.
«И ты, Брут?» — подумал он; впервые в жизни сестра не оправдала его ожиданий.
Как и планировалось, в пятницу вечером распутница-жена второпях приехала домой на такси. Тедди видел, как она расплатилась с водителем и тот достал из багажника ее саквояж. С изможденным видом она брела по гравию к дверям дома. Не иначе как утомилась от любовных страстей или не могла оторваться от любовника.
Тедди распахнул дверь, когда Нэнси только искала в сумочке ключ.
— Ой, спасибо, — сказала она и, не глядя на него, прошагала в коридор. От нее несло табаком и еще алкоголем.
— Ты курила? — спросил Тедди.
— Еще не хватало. Конечно нет.
Значит, любовник курил и оставил на ней свой запах. Свой след.
— И выпивала. — Его захлестнуло отвращение.
— В вагоне было накурено, — безучастно сказала она, — а виски — да, позволила себе глоток в поезде. И что из этого? Извини, я жутко устала.
— Ну разумеется: музеи, выставки, — ядовито сказал Тедди.
— Что? — С непроницаемым выражением лица Нэнси опустила саквояж и в упор посмотрела на мужа.
— Я знаю, что происходит, — сказал он.
— И что же?
— Ты закрутила роман. Используешь эти вылазки как прикрытие.
— Вылазки?
— Ты, наверное, думаешь, что я туго соображаю. Несчастный Тедди в его накатанной колее.
— Накатанной колее?..
— Я знаю, чем ты занимаешься, — повторил он, раздражаясь оттого, что она не реагирует на его уколы.
Признайся она, что у нее действительно была интрижка, но теперь все кончено, — и он ее простит, великодушно решил Тедди. Но если она и дальше будет лгать, он, не ровен час, скажет ей нечто такое, что отрежет все пути назад («А знаешь, я никогда не был в тебя влюблен»).
