А ведь они ждали совсем другого, вспоминал Цицерон. Марк Антоний читал письма Цезаря из Египта, и все говорили о том, как им лучше принять и чествовать величайшего полководца Рима. Тем не менее в душе люди спрашивали себя: согласится ли теперь Юлий признавать власть сената? Цицерон проголосовал вместе с другими за диктатуру сроком на десять лет — дело, до тех пор неслыханное. И точно сбалансированные весы республики дали перекос. Вот и все, чего смогли достичь сенаторы.
Услыхав новость, Юлий просто кивнул, словно только того и ждал. Цицерон пришел в отчаяние. Он прекрасно понял, для чего Юлий показывал на Форуме своего сына. По положению этому человеку нет равных, некому его по-дружески предостеречь. Интересно, будет ли во время триумфов у Цезаря за спиной стоять раб и шептать ему в ухо: «Помни, что ты смертен»?
Бронзовые двери скрипнули, и Цицерон оглянулся — кто дерзнул нарушить покой зала заседаний? Разве снаружи нет стражников? Впрочем, Цицерон не удивился бы, если бы стражники валялись пьяные, а возбужденные толпы рвались внутрь, чтобы загадить зал, где заседает их правительство.
— Кто здесь? — спросил сенатор и устыдился своего дрожащего голоса. Голос нервного старика, с горечью подумал он.
— Это я, Светоний. Я заходил к тебе домой, но тебя не застал. Теренция уже волнуется.
Цицерон громко вздохнул — он испытал одновременно облегчение и раздражение.
— Неужели в этом городе человека никогда не могут оставить в покое? — сказал он с вызовом.
— Незачем сидеть в потемках, — ответил Светоний, подходя к собеседнику. Он не сразу решился посмотреть в глаза Цицерону, и вид у него был как у потерпевшего поражение. Светоний тоже сидел в сенате, тоже слышал выступление Цезаря.
Снаружи кто-то затянул старинную песню о несчастной любви, и остальные на Форуме стали подтягивать. Пели не в лад, но с большим чувством. Цицерону даже захотелось выйти и присоединить к общему хору свой дребезжащий тенор — хотя бы для того, чтобы побыть частью толпы — в последний раз, пока новый день не вернет его к неприятной действительности.
Светоний слушал, наклонив голову.
— Они еще не раскусили Цезаря, — прошептал он.
Цицерон, отвлеченный от своих мыслей, поднял на него взгляд. В полумраке глаза Светония казались темными ямами.
— И теперь мы просто его слуги? — вопрошал Светоний. — Это все, чего мы добились?
Цицерон покачал головой, отвечая скорее себе, чем собеседнику:
— Придется поупражняться в терпении, сенатор. Наш город будет долго стоять и после нас.
Светоний с отвращением фыркнул:
— Какое мне до того дело?! Ты ведь слышал его речь, Цицерон! Ты кивал вместе со всеми, и никто из вас не посмел высказаться.
— Ты тоже промолчал, — напомнил Цицерон.
— А что проку от меня одного? — бросил Светоний.
— Видимо, все рассуждали, как ты.
— Но мы же нужны ему, чтобы править, — продолжал Светоний. — Или Цезарь думает, колонии сами собой управляют? Он хоть одним словом поблагодарил нас за ту работу, которую мы проделали, пока его не было? Я не слыхал, а ты?
Оратор начал злиться: Светоний расхныкался, словно ребенок.
— Мы ему не нужны! — резко возразил Цицерон. — Неужели не понятно? Войска преданы ему лично, ему принадлежит полная власть. А мы — только воспоминание о старом Риме, мы — гаснущие угли, поддерживающие друг друга собственным дыханием. Все великие мужи ныне мертвы.
Тем временем снаружи донеслись последние, самые трогательные слова песни, тут же сменившиеся радостными воплями.
— И что нам делать? — поинтересовался Светоний.
Голос у него был жалобный, и Цицерон поморщился. Он долго не отвечал.
— Мы придумаем, как привлечь к нам Цезаря, — промолвил он наконец. — Сегодня народ его любит, завтра тоже, а потом? Люди потратят деньги, которые он роздал, а одними красивыми обещаниями брюхо не набьешь. Быть может, тогда римляне вспомнят о нас.
Цицерон говорил и водил подошвой по натертому полу. Сенатора злила явная слабость собеседника, и мысль заработала быстрее.
— Кто же будет принимать для него законы, воздавать ему почести? Уметь кричать на Форуме — еще не все. Цезарь вот так запросто отшвырнул то, что накоплено веками. А ведь обратный процесс может ударить по нему, и с немалой силой.
— Значит, таково твое решение? — спросил Светоний. Насмешка в его тоне привела Цицерона в ярость, однако Светоний продолжил: — Собираешься противостоять Цезарю, принимая нужные ему законы? Вознося хвалу?
Цицерон с усилием взял себя в руки. У него совсем мало союзников, нельзя пренебрегать даже таким, как Светоний.
— Если мы станем ему перечить, он и нас отшвырнет. И через несколько часов в зал заседаний войдут другие сенаторы, более покладистые. Чего мы так добьемся? — Цицерон вытер с лица пот. — Цезарь может обойтись без нас, однако мы ни в коем случае не должны позволить ему это понять. Сейчас ему в голову не приходит мысль, что можно взять и распустить сенат, но скоро он задумается… Так не станем же форсировать события. Мы идем по опасному пути, и все же, пока мы едины, есть надежда.
— Ты просто его боишься, — сказал Светоний.
— И тебе не помешало бы, — посоветовал Цицерон.