Минос, легендарный судья мертвых. Трибунал, не терпящий отлагания. Корсон спал на грани яви. В мыслях он переваривал все, что услышал. Антонелла. Проклятые пацифисты, у исхода времени, не способные сами выполнить свою работу. Мы — молнии в их руках. Тираны. Падаю и проваливаюсь, бессильный, проскальзывая сквозь ячейки сети бытия, брошенный рукой какого-то бога. Делай, что желаешь,— приказал бог,— но утихомирь эту военную суетню, которая тревожит мой сон.
Сеть была соткана из человеческих тел... Каждый узел был человеком, и каждый из них держался руками за ноги двух других людей — и так до бесконечности. И эти обнаженные люди рвались, выкрикивая проклятия, пробовали приблизиться друг к другу, чтобы царапаться и кусаться. Время от времени один из них срывался — и его почти сразу поглощала бездна. Получившаяся дыра быстро заполнялась путем непонятной переформировки ячеек. А Корсон, подобно невиданной рыбе, проскальзывал между паутиной из конечностей.
Ему снилось, что он проснулся. Бродил по гигантскому великолепному городу. Башни его тянулись к небу не как мачты, а скорее как деревья, раскинув ветки и сучья, чтобы причесать ветер. Улицы напоминали лианы, переброшенные над пропастью.
Он чувствовал, как его сердце сжимает тревога, которую он не мог объяснить в тот момент. Потом он вспомнил вдруг причину своего присутствия здесь.
Коробочка, висящая на ремешке его груди, была аппаратом перемещения во времени. На обоих запястьях рук были укреплены часы, но сконструированные необычайно тщательно — хронометры, считывая показания которых, он мог — что было чрезвычайно важно — оставаться хозяином времени. На стекле каждого хронометра была нарисована, а может — выгравирована, тонкая красная линия, точно указывающая час, минуту, секунду. Он знал, что за секунда это была. По указаниям большой стрелки он мог прочитать, что до того, как она достигнет красной черты, пройдет свыше пяти минут. И на табло аппарата для путешествий во времени перемигивались цифры, говорящие то же самое, отмеряющие минуты, секунды и доли секунд. Он знал, что аппарат был настроен так, чтобы доставить его в прошлое или будущее — в то мгновение, когда большая стрелка коснется красной черты.
Красная. Сейчас произойдет поразительная вещь. Но в городе царило прежнее спокойствие. Никто еще ни о чем не подозревал. И по мере того, как конденсировалась тревога. Корсон думал лишь об одном: как дождаться критической минуты и не закричать.
Ах, какой покой царил в городе! Ветер скользил среди висящих улиц, среди ветвистых башен и слегка раскачивал их. Какая-то женщина любовалась полированной табличкой, висящей у нее на шее.
В саду скульптор ваял статую из пространства. Пели дети и подбрасывали в воздух разноцветные шары, которые кружились друг вокруг друга и медленно опускались на землю. Погруженный в сон, город явился как почти неподвижная, лишь фрагментами оживающая, удивительно сложная скульптурная группа.
Через неполные две минуты этот город будет уничтожен ядерным мечом, уже занесенным, уже ревущим в верхних слоях атмосферы и оставляющим за собой грохот терзаемого этим вторжением пространства. Спящему казалось невероятной эта угроза, но все-таки точное время исполнения ее было выгравировано на стекле обоих часов. Он знал, что избегнет гибели, что от города останется только картинка этого спокойствия. Он не увидит пламени тысячи солнц и как воск оплывающих башен, и всплеска разбуженной лавы из самого сердца планеты, и испарения тел, даже не успевших сгореть, и наконец, позднее, намного позднее — крика разодранного воздуха. Город останется в его памяти вырванным из времени — таким, каким он был. Его уничтожение будет для него лишь отдаленным, принадлежащим истории, абстрактно воспринимаемым событием.
И все же он опасался чего-то, он сам не знал точно — чего именно, но чего-то такого, от чего машина времени не сможет его защитить.
Это пришло неожиданно. Город был спокоен. Женщина завыла. Она так резко дернула цепочку, украшающую ее шею, что та порвалась, а она далеко отшвырнула от себя полированную металлическую пластинку. Дети с плачем поспешно разбежались. Крик, который взвился над всем городом, обрушился на пришельца. Он родился из миллионов глоток, рвался из миллионов ртов. Непоколебимость башен служила ему фоном. А в нем самом не было ничего человеческого.
Корсон слышал крик города, как вой огромного напуганного существа, которое распадалось, превращаясь в миллиарды напуганных единиц, объединенных только своей тревогой.
Ему бы заткнуть уши руками, но он не мог. Теперь он уже вспомнил. Обитатели этого города могли предвидеть будущее, выхватить несколько минут из него, и они узнали о скорой гибели.
Они узнали, что обрушатся бомбы. И кричали уже сейчас, еще до их падения. Они уже чувствовали огонь, и ослепительный свет, и бесконечную ночь.
