Муж обращался за ответами к звездам; Вселенная вокруг меня и без того была вполне упорядочена. Совсем крохотная, конечно, но расположенная на этой земле вдали от бурь и невзгод. Они оставили меня в одиночку бороться с энтропией? Подумаешь! Мужчины, если бы почаще брали в руки веник, были бы не так несчастны.
Энн никак не решалась войти в комнату миссис Гёдель. Адель оживленно беседовала с Глэдис. Вцепившись в пластиковую сумку с блестками, розовый свитер из ангорской шерсти, похоже, даже не думал уходить. Когда Глэдис подняла руки, чтобы поправить шиньон, под мышками стали видны два тошнотворных желтых пятна. Энн отвела глаза:
– А мы вас ждали. В душе царит идеальная чистота, мы отмыли его специально для вас.
Адель махнула в сторону крохотной ванной, примыкавшей к комнате. Ничего не понимая, Энн взяла протянутые ей полотенце и лимон.
– Вымойте голову! Глэдис вас немножко подстрижет.
Молодая женщина в испуге уставилась на сюрреалистичное безе на голове дамы. Ту это нисколько не смутило.
– Не бойтесь! Я более тридцати лет была хозяйкой парикмахерского салона.
Адель трагическим жестом сдавила себе грудь.
– И не пытайтесь сопротивляться, а то мне станет плохо.
Энн со вздохом повиновалась. Стоя на коленях перед пластмассовым тазом, она поражалась собственной пассивности.
– Лимон предназначен для ополаскивания. Я бы и сама хорошо вымыла ваши волосы, но вы же понимаете, что с моей ногой…
Энн подняла голову, и ей в глаза затекла обжигающая пена.
Когда она вернулась в комнату, парикмахерша уже ждала ее, стоя у единственного кресла. В одной руке у нее были ножницы, в другой расческа. Энн села, не скрывая своей тревоги.
– А что будет в следующий раз? Сеанс макияжа? У меня такое ощущение, что я стала для вас чем-то вроде игрушки.
Энн вскрикнула: палач грубо провел по ее волосам расческой. Адель в это время глядела на нее с широкой, довольной улыбкой.
– Вы из тех куколок, которые плачут, когда их дергают за волосы.
Энн с самого детства терпеть не могла пластмассовых поделок, предпочитая играть с «Меккано», несмотря на то что Лео, которому принадлежал конструктор, проявлял в этом деле значительно больше талантов. Тем не менее каждое Рождество приносило ей новую порцию ненавистных кукол, которых Энн раздевала, разрисовывала и бесцеремонно выбрасывала в корзину. Рэчел потащила ее к психологу – боялась, что у дочери не складываются отношения с женским началом. Но доктор лишь улыбнулся и посоветовал матери способствовать развитию у малышки творческих наклонностей.
– У вас на голове не волосы, а солома! Нужно было взять на кухне подсолнечного масла.
– Давайте договоримся сразу! Вы обрежете мне лишь самые кончики!
Глэдис немилосердным жестом нагнула Энн голову. Затем, мурлыча что-то себе под нос, приступила к работе, и куча прядей у ног молодой женщины прямо на глазах стала расти с невероятной скоростью.
– Не волнуйтесь. Я в этой профессии не новичок и прекрасно знаю, что нравится мужчинам. Может, включим музыку?
Глэдис взмахнула ножницами, подскочила к радиоприемнику, и комнату тут же заполнил нестройный хор духовых инструментов. Энн вздрогнула, почувствовав, что парикмахерша, вооруженная ножницами, вновь засуетилась у нее за спиной.
– Вам нравится Джеймс Браун[100], Адель?
– Я его просто обожаю! А почему вы спрашиваете?
– Просто представила вас рядом с Перри Комо[101].
Услышав имя престарелого шансонье, миниатюрная дама чуть не упала в обморок. Инструменты разлетелись в разные стороны, описав довольно опасные траектории.
– Не напоминайте мне о Перри Комо! – Энн изо всех сил старалась не думать о волосах. – Его музыка напоминает мне некоего Луиса, красавца-метиса из Луизианы… – Адель резко оборвала Глэдис: да, ей хотелось воспользоваться ее услугами, но терпеть ее вздор она не собиралась. Крохотулька тут же позабыла о своих воспоминаниях, даже не обидевшись. Вдова Гёделя умела внушать окружающим уважение – не столько благодаря богатому прошлому, сколько в силу тяжелого характера. Вначале обитатели пансиона напрочь отказывались верить в ее дружбу с Эйнштейном или Оппенгеймером. Но как-то раз их врач в присутствии Глэдис выразил свое восхищение Куртом Гёделем, и с тех пор она неукоснительно следовала правилам, продиктованным Адель. Как бы там ни было, недостатка в ушах, жаждущих слушать разговоры, но не принимать в них участия, в «Пайн Ран» никогда не было.
– Болтовня – не что иное, как профессиональная деформация. Надо признать, что вы, радость моя, не очень-то разговорчивы. Да что вы так напряглись? Расслабьтесь.
– Общению с парикмахершами она предпочитает компанию ученых. Хотя я и предупреждала ее относиться к ним с опаской!
Энн попыталась избавиться от напряжения и опустила плечи. Ей уже давно нужно было приноровиться к этим двум чокнутым старухам.
