Вирджиния принадлежала к категории людей, которых следует понимать с точностью до наоборот: энтузиазм в их устах воспринимать как оскорбление, а в туманном упреке усматривать скупой комплимент. Молодая женщина протянула хозяйке бутылку орвьето, белого итальянского вина, к которому она пристрастилась, может даже чересчур, во время совместного пребывания с Джанни в Умбрии. Вирджиния приняла скромный подарок кончиками пальцев. Келвин, будучи искушенным дипломатом, предложил гостье располагаться в гостиной.
– Здесь вы у себя дома. Впрочем, вам и так это известно.
Энн устроилась в большом мягком кресле у камина, стоявшем спинкой к библиотеке, и откинулась на мягкие подушки. Запах кожи принес ей успокоение. Эта комната воскрешала в ее памяти приятные воспоминания. Маленькой девочкой она часто здесь делала уроки вместе с Лео, пока Эрнестина пекла им на кухне вафли. Не успела Энн принять подходящую позу, как в поле ее зрения появился Леонард и тут же плюхнулся на стоявший напротив диван.
– Ты все такой же элегантный, Лео.
– На этот раз мне пришлось постараться. Видела мой галстук?
– На кого ты похож? На тебе же совсем мятая рубашка.
Она поправила узел его галстука, вспоминая все разы, когда ей приходилось завязывать ему шнурки, находить школьные принадлежности и помогать избегать наказания с помощью хитроумной лжи. Он одним глотком осушил свой бокал, не осмеливаясь смотреть на дверь библиотеки; его, по всей вероятности, одолели те же воспоминания. И тогда Энн прокляла себя за то, что вновь проявила к нему материнскую заботу. Под этой напускной небрежностью она тут же узнала мальчишку с поджатыми губами, слишком робкого, чтобы показать зубы, и чересчур хитрого, дабы выказывать самодовольство. Нос, выглядевший более чем внушительно на узком лице, в подростковом возрасте породил в душе Лео множество комплексов. В его собственных темных, насмешливых глазах он выглядел уродцем. Смущенный от того, что его столь пристально рассматривают, молодой человек пошевелил бровями с видом дешевого шансонье.
– Тебе даже никто не предложил выпить?
– Чтобы переводить, мне нужна ясная голова. Сегодня меня прикомандировали к какому-то французскому математику.
– В этом нет никакой надобности. Он великолепно говорит по-английски. Отец сыграл со мной точно такую же шутку. Надеется, что я весь вечер не буду отлипать от Ричардсона III. Или IV. На ходу стрижет гонорары за перевод.
Энн почувствовала себя в ловушке: значит, инициатором этой встречи был не Лео. Дверь в библиотеку давно закрыли. Она согласилась что-нибудь выпить, и разболтанная фигура друга тут же потащилась к бару. Строгая рубашка Лео совершенно не шла, Энн больше привыкла к его вечным футболкам с загадочными, непонятными надписями. Кошмарная небрежность молодого человека в одежде могла сбить с толку тех, кто не отличался особой проницательностью. У Адамса-младшего за наружностью дешевого бунтаря скрывался методичный, кристально ясный ум. Что бы о нем ни говорили, он представлял собой аналитическую машину в чистом виде, подобно компьютерам, преждевременное изобретение которых навсегда предопределило его судьбу. Его упорный нонконформизм в известной степени обусловил и раннее облысение отца, и алкоголизм матери, если конечно же сам не был их естественным следствием.
Лео вернулся с двумя стаканами, огромными, как супницы. Судя по неразбавленному виски и залысинам на лбу, Лео унаследовал черты и отца, и матери. Келвин Адамс просунул в дверь голову и махнул рукой: гости потихоньку собирались. Сын в ответ лишь прикрыл глаза. Молодую женщину эта необычная покорность встревожила. Она еще помнила вечер, когда этот мальчишка громко хлопнул дверью и босиком ушел из дома. Но убежал недалеко – вызволять его из полицейского участка родители послали Тину. Потом Лео не разговаривал с предками больше трех недель. Тогда ему было десять лет.
– Недавно я узнал, что твой отец опять женился. На своей студентке. Рэчел, должно быть, от этого припадок хватил.
– Это старая история. Вскоре после этого она сошлась с каким-то смуглым антропологом из Беркли. Просто прелесть!
– Не скули. Все могло быть и по-другому. Он стал бы жить с антропологом, она – со студенткой.
Энн улыбнулась, представив Джорджа – идеальный образчик царственной мужской красоты с копной белокурых волос и золочеными пуговицами – в компании с небольшого роста прохвостом в штанах цвета хаки. Вообразить мать под ручку с хорошенькой чертовкой было легче. Леонард прикурил сигарету. Сама Энн по возвращении из Европы бросила травить себя никотином, причем далось ей это с большим трудом. Порыв сдержать удалось. В противном случае ей несколько дней пришлось бы мучиться, отказывая себе в сигарете: вся вселенная вокруг могла бы курить, а вот она – нет.
– Энн, а почему ты вернулась в Принстон?
