Эйнштейн своего белого кита так и не поймал, впустую потратив много лет на разработку концепции Великого Объединения[139], также известной как «теория единого поля». Системы, способной объединить в одно целое все фундаментальные типы взаимодействий и гравитацию, никак не желавшую вписываться в общую схему, как он объяснил мне одним далеким-далеким вечером. В его глазах квантовая механика никогда не давала удовлетворительной картины физического мира. Под конец жизни Альберт превратился в почтенный антиквариат. Людоедский взлет квантовой физики низвел отца теории относительности к роли патронессы: цветы теперь получали новые научные знаменитости. Гравитация по-прежнему разделяла два эти мира, подобно яблочной косточке, застрявшей между шестеренками космической машинерии. Ньютон, должно быть, немало над этим посмеялся с того света. И если в нашем подлунном мире кто-то и мог сначала разобрать, а затем собрать вновь «грандиозный механизм» Вселенной, то только он, Альберт Эйнштейн. Божественный дух воспринимался им в гармонии всех сил природы – связанных воедино, от бесконечно малых до бесконечно больших. Он желал познать мысли Господа; все остальное для него были детали. Теперь он поднялся на последнюю ступень лестницы Иакова, заканчивающуюся у ног Творца. И наверняка открыл для себя Истину, навсегда потеряв возможность рассказать о ней другим.
Может, и мой муж в тиши своего кабинета осмелился на что-то подобное? Может, даже попытался превзойти наставника? Или заранее знал, что подобный поиск обречен на провал? Роль
– Это соседское радио. Я попросила их делать тише во время сиесты.
– Не удивлюсь, если они шпионят за мной из-за забора. Я этому человеку не верю. Нам бы надо было купить участок за домом. Всякое может случиться.
– Но тогда нам будет не так спокойно.
– Ты заказала достаточно мяса? У Рудольфа отменный аппетит.
– Я могу накормить всех представителей генеалогического древа Гёделей вплоть до его основателей.
– А гарнир?
– Да какая разница? Ты же все равно ничего не ешь!
– Я хочу, чтобы у меня они чувствовали себя как дома.
– У нас.
Эйнштейн так и не узнал о рождении правнука, скончавшись за несколько месяцев до его рождения. Как бы там ни было, с сыном Гансом Альбертом он никогда не ладил. Его отношения с женами и детьми неизменно оборачивались крахом[140]. Он слишком любил секс и науку, чтобы обременять себя семьей. Курт терпеть не мог, когда кто-то затрагивал эти стороны жизни старого товарища. Для него Альберт оставался воплощением дружбы, и он часто упрекал себя в том, что так пренебрежительно относился к здоровью гения. Пытался держать память под колпаком, а после смерти Эйнштейна не мог утешиться тем, что жизнь несовершенна. Альберт положил бы конец подобному ностальгическому идолопоклонству. Что до меня, то я всегда опасалась избирательной памяти. Из-за нее траур всегда длится дольше.
– Куда ты подевала подаренный мне бюст Эвклида? Он стоял в гостиной, а теперь куда-то пропал.
– Отнесла в подвал, вместе с Ньютоном. От их пустого взгляда у меня на душе кошки скребут. Поставила их рядышком, так что им будет чем заняться.
– Они ждут нас на том свете. А когда дождутся, быстро с нами разделаются.
– Да будь ты повеселее! Черный юмор плохо влияет на цвет кожи, Куртик.
Он резво спрыгнул с шезлонга.
– На этот счет сомнений быть не может – я явственно слышал телефонный звонок!
Для меня герр Эйнштейн навсегда останется человеком из плоти и крови. Я до конца жизни буду помнить его громоподобный смех, небрежно запахнутый халат и растрепанные волосы. Сердиться на него я не могла. Он изводил меня своими скабрезными шуточками или грубыми комментариями, но затем брал за руку, улыбался и тут же возвращал себе все мое доброе расположение. Я любила его как свекра, которого у меня никогда не было. И обожала его парадоксы: он выдавал себя за вегетарианца, но при этом требовал, чтобы я готовила ему
– Они будут через час! Ставь жаркое в духовку!
