– Игра – не ваша страсть. Видите ли, моя дорогая Адель, француз Ферма был не только математик, но и большой весельчак. Он привел это чертово уравнение, добавив, что поля в его рукописи слишком узки для того, чтобы привести на них доказательство[76]. Скажу по секрету, что лично я его знаю, но вам не скажу. За последние триста лет у математиков всего мира от этой теоремы выпадают последние волосы! До ее решения ой как далеко. Если, конечно, за дело не возьмется ваш супруг. Вы прославитесь, Гёдель!
Паули улыбнулся, почувствовав облегчение от того, что его миновал этот огонь насмешливой критики.
– Моя жена не имеет никакого отношения к подобным вопросам.
Я не устояла перед соблазном припереть его к стенке:
– Почему бы тебе не попытаться? Боишься, что ничего не получится?
–
– При чем здесь неполнота? Я не боюсь бросить вызов границам математики. И прекрасно знаю пределы своего разума. Ты, Адель, затронула вопрос, в котором ровным счетом ничего не смыслишь.
– Я всегда был за мир в доме! Послушайте, Гёдель, я пошутил. Единственная незыблемая вещь, способная существовать в таком мире, как наш, это чувство юмора.
– Как вам уже известно, профессор, мой муж его начисто лишен.
Курт, недовольный тем, что ему посмели перечить, встал и исчез, даже не извинившись. Эйнштейн смутился, помолчал и попытался разрядить атмосферу.
– Слышали новость, Паули? Бамбергер умер. Полномочия Флекснера скоро истекают, мы стоим на пороге перемен!
– ИПИ превратился в виварий для бизнесменов от армии. Следующий директор наверняка будет верным слугой государства.
– Я поддержу кандидатуру Оппенгеймера. Роберт – гуманист.
– Вынашивающий левые идеи?
– Не будьте таким сектантом, Паули! Я думаю над тем, как расширить круг направлений деятельности ИПИ.
– Полагаете, новое руководство может упразднить должность, занимаемую мужем? Он же до сих пор всего лишь рядовой лектор. Его положение очень шаткое.
– Моя дорогая госпожа, пока Зигель заседает в совете, все останется по-прежнему.
– Они опасаются за его душевное состояние? Курт совершенно безобиден, и вы это прекрасно знаете.
– Как он чувствует себя сейчас?
– Без конца жалуется. Говорит, у него язва. Но идти к врачу отказывается.
Эйнштейн похлопал меня по руке.
– Беспримерная четкость и ясность ума, равно как и уверенность, приобретаются ценой неимоверных жертв… Человек перестает воспринимать жизнь в целом. Пребывать в таком состоянии каждый день нелегко, но можете мне поверить – вы входите в его картину целостного мира!
Я выглянула в коридор, посмотреть, не подслушивает ли Курт. То, о чем мы говорили, было известно всем, но он воспринимал это как предательство. Герру Эйнштейну я верила; он моего мужа не осуждал.
– У него опять появились навязчивые идеи. Ему кажется, что за ним следят.
– Возможно, так оно и есть. За мной без конца ходит «хвост», а переписка подвергается цензуре.
– Здесь другое. Он видит силуэты. Призраков.
– На данный момент в Принстоне сложилась непростая атмосфера. Война подходит к концу, вскоре вы получите весточку от родных, а мир по достоинству оценит Курта Гёделя. Все уладится.
– Я не настолько наивна. Мы через это уже проходили. Но в Америке у меня нет ни друзей, ни близких, способных меня поддержать.
– У него много друзей, на этот счет даже не сомневайтесь. Моргенстерн относится к нему, как к родному брату. Такие люди, как ваш супруг, встречаются очень редко. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы улучшить ваше материальное положение. Не отчаивайтесь! Сожалею, что испортил ужин. Вольфганг знает меня как облупленного, он подтвердит, что у меня не было дурных намерений.
– Профессор человек добрый, но невнимательный.
В комнату вошел Курт. Я широко улыбнулась ему, чтобы хоть немного успокоить.
– Может, сходим куда-нибудь да выпьем по рюмочке?
