Словно растворяясь в древесных ароматах офуро, чутко реагируя на нервные покалывания в основании шеи, когда гребень тянул ее волосы назад, Полина думала: я – жемчуг, и вот морские волны качают меня; я – пальмовая ветвь, и вот ветер приносит меня к берегу; я – белая голубка, и вот я вижу зеленые земли далеко внизу; я качаюсь, я лечу, я пою…
Она не сразу поняла, что слышит музыку не внутри себя, а со стороны: тихонько дребезжали струны какого-то инструмента, и тихий напев слегка надтреснутого, но приятного голоса звучал над ухом.
Когда ее обдали свежей прохладной водой из другого, небольшого бочонка, а потом еще раз и еще раз, а после растерли жесткой варежкой-мочалкой до розового блеска, до пылающего жара кожи и снова облачили в легкое белое кимоно, пришла легкость и в мысли.
Полина была Полиной, принадлежала сама себе и могла наслаждаться этим чувством, чувством единения с тем, кем являлась, и может быть, нет никакой трагедии в том, что Глеб скрывает страшную тайну, из-за которой Полинин брак развалится.
Ну – развалится… Не будет Глеба и Полины. Но будет – Полина, всегда Полина, неизменная Полина, и не так уж это и плохо…
– Прошу вас, химэ.
Полина, повинуясь настроениям этого дома, тоже слегка согнулась в поклоне.
Перед входом в церемониальную залу девушки помогли Полине надеть еще одно кимоно: из легчайшего шелка, розовое, с нежнейшим зеленым узором, и подали широкий пояс с большим бантом сзади.
– Ваш оби, химэ… – сказала одна из девушек и показала на свой пояс-оби, повернувшись спиной.
Полина поняла, где расположится бантик, и подняла руки, чтобы ее нарядили в этот чудной кушак.
Запищали-заиграли какие-то дудки и свирели, снова послышался голос дребезжащего инструмента, Полина вошла, оставив обувь у входа, и мягкими шагами прошла по циновкам к женщине-распорядительнице чайной церемонии. К Мальвине.
Это определенно была она, хоть Полине и показалось, что выглядит она куда старше, чем на фото. Возможно, ей около сорока-сорока пяти. Это ощущение складывалось от того, что смотрела Мальвина так, как смотрят взрослые женщины, занятые самыми изначальными вопросами в мире: рождения и смерти. Так смотрят опытные добрые акушерки и те, кто распоряжается церемониями на похоронах, и делает это исключительно профессионально.
– Присаживайся, сестрица, – сказала Мальвина и положила руку на циновку рядом с собой. – Я угощу тебя свежим зеленым чаем с пирожными.
Полина увидела тарелочки, зеленый порошок, венчики и маленькие чашечки без ручек, и блюдо с разноцветными колобками. Пирожных нигде не было видно, и хорошо – Полине не хотелось переедать сладкого.
– Мои сестрицы называют тебя «химэ» – это значит «принцесса», а я буду называть тебя Полина-сан, что значит – «госпожа». Меня зовут…
– Мальвина, – подсказала Полина, не удержавшись.
– Разве? – удивилась хозяйка, встряхивая нежно-зеленый порошок в маленьком ситечке. – Мне кажется, вы ошибаетесь, Полина-сан. Меня зовут Анна.
Полина, сбитая с толку, не нашлась что ответить. И в самом деле – как такую женщину могут звать Мальвиной? Она такая величественная, статная и спокойная! А Мальвина – это скорее домашняя плакса с кукольными глазами.
– Этот чай называется маття – он очень ароматный и сладкий, вы сейчас попробуете.
Анна добавила в чашечку с зеленым порошком воды из маленького чайничка и принялась размешивать его бамбуковым венчиком.
Ее движения были плавными и степенными.
– Эти маленькие красивые кусочки, – сказала Анна, подвигая к Полине тарелочку, – называются ёкан. Что-то вроде мармелада, но готовим мы ёкан из красных и белых бобов и агар-агара. Это очень вкусно и полезно. Попробуйте, прошу вас.
Полина наклонилась и взяла кусочек ёкана.
– Они очень нежные, – сказала Анна, с поклоном подавая ей чашечку чая.
Полина сделала глоток нежного напитка и попробовала лакомство:
– Почти не сладкие! – удивилась она. – Очень вкусно. Я стараюсь не есть мармелад… боюсь растолстеть.
– Женщина не должна бояться сладостей, Полина-сан, – с улыбкой сказала Анна, – потому что она – принцесса и должна приносить радость своей душе и телу, а не злить их глупыми придирками.
– Ой, я бы и не против, – призналась Полина, смакуя чай и диковинный мармелад, – но кому я буду нужна с толстым пузом?
– Себе и людям, которые вас любят, – сказала Анна, постукивая по ситечку плоским камешком.
– Ну, я тоже люблю своего мужа и хочу сделать ему приятное – быть красивой для него. Разве это плохо?
– Это хорошо, – ответила Анна, – делать другому приятное из любви – это очень хорошо.
Полина кивнула и, жмурясь от удовольствия, приникла губами к чашечке.
Ей было очень хорошо. Сквозь окна, прикрытые бамбуковыми жалюзи, пробивался нежный рассеянный свет. Пахло чаем и благовониями. Девушки чуть поодаль занимались своими делами: расчесывали друг другу волосы и закрепляли их шпильками, настраивали инструменты, смеялись, кто-то вышивал по шелку. Все они сидели на циновках, поджав ноги, и так же сидела и Полина с хозяйкой чайной церемонии, только на небольшом возвышении, и перед ней, в отличие от девушек, стояли блюда с невиданными сластями.
