Но Фрида не слышала возражений:
– Днем, если день солнечный, мы не устраиваем сиесту, а садимся в красную машину – спортивную, с откидным верхом, – выезжаем из Кигали и мчимся по проселочным дорогам, все разбегаются, женщины, дети, козы, велосипедисты уворачиваются, роняют свои бананы и сами летят в канаву. Мы ищем какой-нибудь тихий уголок. В Руанде это редкость. Какую-нибудь эвкалиптовую рощу. Скалы на горном хребте. Останавливаемся. Я нажимаю на кнопку. Крыша поднимается. Знаете, сиденья в этой красной машинке как кровать…
С приходом ноябрьских ливней оползень, унесший с собой банановые рощи, дома и их жителей, на несколько недель перекрыл дорогу, ведущую в лицей. В то же самое время у Фриды начались тошнота, рвота, головокружение. В столовой она не притрагивалась к почти ежедневному булгуру и не хотела ничего, кроме мясных консервов из посольства Франции. Жених, которому об этом сообщили, неизвестно как умудрился доставить ей картонную коробку тушенки. Фриде захотелось угостить ею своих лучших подруг. Те отнеслись к этому предложению с подозрением. Горетти потихоньку взяла уже съеденную Фридой банку, отнесла ее господину Леграну, преподавателю-французу, тому, что приехал с гитарой, и спросила, что это за еда такая. Господин Легран ответил, что ее делают из большой белой птицы, которую кормят насильно, пока она не заболеет. Люди едят ее болезнь. Все девочки решили, что это гадость. Только Иммакюле, Глориоза, Модеста и Годлив по настоянию Фриды согласились ее отведать. Они констатировали, что это – мягкое, что оно похоже на глину или, скорее, сказала Горетти, на траву, которой набито брюхо коровы и которую выпрашивают пигмеи тва, когда корову забивают, в любом случае, это – еда белых, а из еды белых им куда больше нравились сыр в банках фирмы «Крафт» и красные мясные консервы сестры-экономки.
Всем было ясно, что Фрида беременна, впрочем, она этого не скрывала и гордилась своей беременностью, хотя та и считалась позором для ее семьи – это до свадьбы-то.
– Его превосходительство – мой жених хочет мальчика, до сих пор у него были только девочки, а у меня будет мальчик.
– Так у него еще есть жены? – инсинуировала Глориоза.
– Да нет же, нет, – успокаивала саму себя Фрида, – они все либо умерли, либо он их бросил.
– А откуда ты знаешь, что у тебя будет мальчик?
– На этот раз Балимба принял все меры предосторожности. Он съездил в лес побеседовать с великим колдуном. Это ему дорого стоило. Колдун сказал, что, чтобы отвести сглаз, который навели на него враги и из-за которого он мог зачинать только девочек, он должен взять в жены девушку с другого берега озера, что лежит под вулканами. На нее порча заирских отравителей не подействует. Чтобы родился мальчик, он дал ему всяких талисманов, снадобий для него и для меня. Я, например, должна носить на животе пояс из бус и ракушек. Это чтобы у меня был мальчик. Мой жених уверен, что я рожу мальчика.
– Надо, чтобы отец Эрменегильд благословил твой живот, – сказала Годлив, – я думаю, что он тоже знает нужные молитвы, чтобы дети рождались или не рождались.
Вскоре состояние Фриды ухудшилось, она не хотела вставать с постели, жаловалась на сильные боли в животе. Мать-настоятельница волновалась, возмущалась, что ей приходится держать в лицее беременную девушку, брак которой еще не был освящен церковью. «Это грех, грех», – повторяла она отцу Эрменегильду, тщетно пытавшемуся успокоить терзавшие ее сомнения: «Они помолвлены, матушка, они жених и невеста, я исповедаю Фриду и отпущу ее грех». Но сетования матери-настоятельницы не прекращались: «Отец мой, а вы подумали об остальных учащихся, об этих невинных девочках? Лицей Богоматери Нильской превращается в убежище для малолетних матерей, позор! Позор!»
Мать-настоятельница слала послу письмо за письмом, настойчиво требуя, чтобы он приехал и забрал Фриду, и всякий раз несколько преувеличивая тяжесть ее состояния и неотложность решения проблемы. Наконец Балимба прислал мощный «Лендровер», который, пробравшись по тропам, до сих пор считавшимся непроходимыми, добрался-таки до лицея и отвез Фриду в Кигали.
