Но пока длинные тени берёз, зубчатой стеной бежавшие вдоль насыпи, тянулись к поезду, доставали его, и тогда в глаза людей, смотревших в окна, сверкало короткое затмение запутавшегося в листве солнца. И по бегущему мотоциклу на шоссе неподалёку тоже текла зебра света и теней, которыми в этот ранний час была располосована вся утренняя земля.
Николай откинулся к стенке купе, прикрыл уставшие от неровного света глаза и счастливо вздохнул. Он бывал на родине почти каждый год, но к каждому новому лету успевал соскучиться. И вот, наконец, его поезд вырвался из душного города в поля и леса… Вновь, будто не было пролетевшего года, его встречали знакомые перелески, с которых начиналась всегда волнующая дорога, и долгожданный день, в конце которого ждала встреча с родиной…
Когда Николай видел большие пространства земли, у него появлялось странное ощущение, будто вся она, с деревьями и цветами — единое живое существо. Ему казалось, что в извивах речных лент, в линиях далёких холмов проступают черты прекрасного, одухотворенного лица. В этом огромном лице всё человеческое: катится пот — текут реки и ручьи, залегают складки — лога и низины… Оно мрачнеет, когда падает ночная тень, и веселеет под лучами восходящего солнца. Николай любил смотреть в это лицо, и порой ему казалось, что оно тоже пристально смотрит на него.
Сейчас, сидя у вагонного окна, он следил за изменениями лица земли, по которому шёл поезд. В резких тенях, сверкающее, как после умывания, каплями росы, оно постепенно смягчалось. Теней на нём становилось меньше, солнца — больше, и оно всё веселее отблёскивало с лемеха тракторного плуга в поле, с пластикового удилища рыбака у речки… Уже начинали нагреваться на этом лице асфальт дорог, крыши домов… Николаю было немного жаль, что он любовался этим один — взять отпуск в одно время и поехать семьёй им с женой нынче не удалось. Зато никто не мешал отдаваться дорожным ощущениям…
Вот на подходе к очередной станции поезд начал сбавлять ход. За окном, похожие на ломти нарезанного пирога, проплывали первые огороды с молодой картошкой и стожками прошлогоднего сена, почерневшая от дождей водонапорная башня, телёнок на привязи… Простучал под колёсами мост через речку. В золотом сиянии горели на солнце перекаты, их огонь рассекали чёрные мостки, а с обрывистого бережка нависали косматые шапки крапивы и зады огородов.
Так в положенный срок Николай повстречался с очередным старым знакомым. Мимолётная станция, одна из многих, она занимала каких-нибудь десять минут в году его жизни, появлялась в ней строго в соответствии с железнодорожным расписанием, отчего здесь всегда было летнее утро. Только всё забывалось название…
Зато, как ни странно, вспомнилась подмытая изгородь чьего-то огорода, жерди, одним концом упавшие в речку и окружённые огненными бурунами. Почему-то Николаю было приятно, что никто не подправляет подмытой изгороди. Даже женщина на мостках, полоскавшая половики, казалось, никуда не уходила с прошлого лета.
Николай вдруг подумал: для него это проезжая станция, а для кого-то — родина. Может быть, этот кто-то, так же, как и он в свою деревню, едет сейчас сюда с противоположного конца этой железной дороги в одном из встречных поездов…
Наконец, поезд остановился, и вагон Николая оказался напротив маленького, выкрашенного в зелёную краску деревянного вокзала с вывеской «ст. Марьевка». «Ну конечно, господи, Марьевка», — облегчённо вздохнул Николай.
Объявили стоянку, и он пошёл немного размяться, хоть раз почувствовать под ногами землю этой мимолётной, как видение, Марьевки.
После душного вагона, ещё полного «городским» воздухом, впервые за год Николай вдохнул свежий воздух деревни, будто выпил ключевой воды.
Над коротеньким перроном в тополях привокзального садика звонко чирикали воробьи. Возле вагона курили несколько вышедших пассажиров, где-то рядом, наверное, по ту сторону состава, отпыхивался невидимый локомотив. Поезд стоял, длинный, тысячетонный, еле умещавшийся в этом маленьком посёлке. Казалось, не он пришёл в Марьевку, а она сама по-деревенски робко подступила к нему, заглядывала в окна, за которыми сидели важные люди, ехавшие из больших городов по своим важным делам.
У Николая появилось знакомое дорожное ощущение. Было что-то волшебное в том, что вот сейчас он стоял здесь, вдыхал принесённые ветерком запахи марьевских полей, а через час уже за полсотни километров выйдет в какой-нибудь Красной Сопке и вдохнёт воздух полей красносопкинских. Все эти поля, леса, деревни, вмещавшиеся в один день, соединялись в единое целое, и этот день привязывал его к этой земле, к части его большой Родины. Он с удовольствием убеждался, что она, земля, снова покрылась травой и цветами, деревни и посёлки никуда не исчезли, и речка в Марьевке по-прежнему катит свои воды через подмытую изгородь чьего-то огорода…