Треща ветками, из кустов вышел старик, похожий на пастуха, с нечёсаной седой бородой, в заскорузлом брезентовом дождевике и облепленной репьями шапке-ушанке. Словно не замечая Николая, он прошёл мимо него и наклонился в траву. Раздался шлепок, приглушённый визг, шорох убегающих шагов. Возле дальних кустов дрогнул белоголовник, и всё стихло.
Держась за поясницу, старик медленно распрямился. Глядя куда-то в сторону, он вдруг не то всхлипнул, не то крякнул и сказал, совсем как тётя Шура:
— Ну здрастуй, здрастуй. Я уж думал — нонче не приедешь.
— Здравствуй, отец. Ты откуда меня знаешь? — удивился Николай.
— Уж сколь годов знаю. Кажно лето сюда приезжашь.
— Ты наш, успенский?
— Я? Не. Я местной, улымской. Леший. Слыхал про нас?
— Слыхал, — признался Николай. — У тебя и рога есть?
— Есь. На, смотри, — дед снял шапку.
По бокам потной плешины сквозь жидкие седые волосы торчали рожки, как у телёнка.
Николай поднял голову: по небу плыли огромные белые облака. Они медленно, как живые существа, поворачивались, меняли форму, наплывали друг на друга. Николаю казалось, что небо, весь мир течёт вокруг него и через него, и через этого старика, и вместе с этим миром они — единое целое. Ему казалось — он уже где-то видел старика. Чем-то походил он не то на покойного отца, не то на дядю Костю. Будто явился из прошлых лет, где остались те, кого он, Николай, знал и любил.
А дед всё смотрел на него выцветшими глазами, точно хотел заставить что-то вспомнить…
— Молодец, не забывашь родны места. Надолго нонче? — наконец спросил он.
— Как всегда, на весь отпуск.
— Вот правильно. Хоть отдохнёшь, воздухом подышишь. У вас в городе, поди, такого нету. Да-а… Подём хоть куды присядем ли чё ли.
Они присели в траву на берегу Улыма. Бежала, побулькивала у ног вода, похожие на чьи-то волосы, шевелились на мелководье водоросли. Николаю казалось, что они сидят уже много лет.
— Давно за тобой наблюдаю, — сказал старик. — Другой раз так охота поговорить с умным человеком. Сколь годов терпел — нонче не вытерпел. Мы уж все тут к тебе привыкли, бояться перестали. Да-а… — Бояться? Ты же леший, — удивился Николай.
— Ну и что. Это раньше мы были храбрыя. А теперь эслиф мотоцикл едет — сам не знашь, куды бежать. От твоёва и то хоронимся.
— Здесь людей-то не бывает, — ещё больше удивился Николай. — Мой след первый!
— Добралися и окромя тебя. Прошлой год во-он под теми увалами успенски мужики закашивалися, по ночам сюда с бреднем приезжали. Дорожку наторили по за теми кустами. Нонче троих видел, сети ставили по большой воде ишшо. Прочие всякие. Беспокоют. Дальше — больше понаедут, сам знашь, как быват. Эх, жись, ядрёна-матрёна!
— Да-а… — Николай сокрушённо примолк.
А река, как время, всё текла мимо, текли облака, и весь мир. И развесистые травы, чудилось Николаю, покачивались у него внутри, точно он и старик-леший были бесплотными невидимками. Они были везде и нигде. И Николаю казалось, что отовсюду на них смотрят такие же ставшие видимыми невидимки. Онибылипод каждым кустом, в каждом листе и травинке. В омутах, протоках, озёрах, в гальке на отмелях и в дуплах старых талин — их было бесконечное множество, и все они, большие и малые, пульсировали и дышали, и были с ним, Николаем, единое целое. Он словно парил над землёй в струях тёплого ветра, сквозь него пролетали комары, пчёлы и стрекозы. В подводных глубинах ходили стаи рыб, под землёй ползли личинки и черви, и везде играло и переливалось бескрайнее море видимых невидимок.
— Вишь сколь нас тут, — говорил леший. — Вроде мы есь, и вроде нас нет…
«Так вот они какие, духи земли, лесные да речные, да всякие разные», — думал Николай.
— А гостя встретим, как полагается, чай не чужой, — доносился до Николая, словно издалека, голос деда.
И видит Николай: выходят на поляну бородатые старики в драных тулупах, в зимних шапках, старушки в платочках, бугрящихся двумя бугорками, бабы, мужики… По очереди подходят к нему, здороваются за руку, спрашивают, как дела, как там в городе, надолго ли приехал… Чудится Николаю знакомое в лицах… Рядом бегают, играют ребятишки, а в высокой траве что-то маленькое и лохматое, как расшалившаяся собачонка, подкатывает ко всем под ноги, сопит, крутится и с визгом убегает прочь, только вздрагивает на поляне трава.
Смотрит Николай: ложатся на траву скатерти, собирают на них закуску, рассаживается вокруг, как в лесу на Троицу, чудной народ. Его садят со всеми вместе, поднимают гранёные стаканы с водкой, дробится в них горячее летнее солнце. Гуляет компания, сидят рядышком духи Улыма и Берёзовой горы, луговых озёр и пойменных увалов… Творятся чудеса: то будто дядя Костя мелькнет среди них, то Витька — брат сродный, то тетя Шура, а вон приковылял дед Иван, пробирается к нему, обняться хочет… Пацанята бегают — на его племянников похожие. Рады — гость из города приехал.
Подсаживается к Николаю дед-леший и говорит, точь-в-точь как захмелевший дядя Костя:
— Вот помрём мы, к кому ездить будешь? Чё думашь — не вечны уж теперь. Изведете всё равно.
Горько слышать это Николаю.