— какую-то большую хламиду, безвкусную, закрытую от людей высоченным железным забором. Но место осталось то же… Память подаёт одну картину за другой. Посреди двора была ложбинка, по которой ручьи бежали к Турханке. Речка весной так разливалась, что затапливала даже окрестные улицы. Бывало, что вода подходила прямо воротам Анисимовых и тогда грязь на улице стояла непролазная. Во дворе тоже грязи было достаточно. Она тащилась за ногами в кухню. Дом перестраивали и он обретал новый вид. О старом доме я уже писала, когда рассказывала о Кате и о Петре Ивановиче. Он стоял на улице лицом боковой частью. Когда умерла моя мать, в 1949 году, дом ещё был старый (каша манная из печки). Все окна в доме, кроме одного или двух кухонных боковых, выходили на Турханку. Как заходишь, кухня: направо — печь, закуток, прямо — стол под окнами, и налево — дверь. У той двери была ручка, она мне очень запомнилась: блестящая, медная. Кухня моего внимания не задерживала, я сразу шла в переднюю, потому что там протекала вся жизнь. Направо — комод под вязаной скатертью с зеркалом на стене (Катя красит брови), дальше шли окна, целый ряд, штуки четыре. Окна были низкие, видимо просевшие. Даже мне, маленькой, они были низкие. На противоположной стене — ковёр (что-то на нём было намалёвано), кровать, и меня принимавшая, клопы, конечно. В углу, противоположном от входа, стояла голландская круглая печь — обогревательница и кормилица. Как там всё делалось, я не помню, только помню, что голландка давала жизнь. Что-то там шипело, шкварилось, прело, чего-то и мне доставалось. Где вся семья умещалась, где все спали, не знаю, не помню, только народу было: дядя Ваня, тётя Васёна, Катя (если в разводе), Зина — невеста, я, Пётр Иванович — парень, (если не в отлучке), Дмитрий Иванович — в рядах Советской Армии. Всё равно, человек пять-шесть обреталось. А теперь самое главное в старом доме — запах дыма! Грибоедов писал: «и дым Отечества нам сладок и приятен». Как это по-русски! Дым сопровождал всё детство. У крёстной дома всегда пахло дымом. Вкусно и уютно. Когда была в гостях у тети Шуры, отцовой родной сестры, (я была совсем ещё сопливая, может года три было, потому что почти ничего не помню) то впервые вдохнула в себя дым от бани, топившейся по-чёрному. Баня стояла на пригорке, к ней вела тропинка от речки. Тётя Шура таскала воду, а я смотрела во все глаза, вдыхала запах кустов и дыма. Никогда не забуду запах дыма и молочной затирухи на берегу пруда в деревне Ручеёк в гостях у другой Васёны, тоже староверки, матери Анны Сафроновны, жены Пети Большого! Запах дыма из русской печки в Давыдовке. Огонь вымахивает из-под чугуна — один запах, треск дров. Угли раздвинуты, начинают покрываться пеплом — время ставить пирог в подпечке — другой запах. Баню растапливаешь, дым едкий, им давишься, в носоглотке горько, потом голова начинает болеть. Дым уличных костров, осенью и весной… Песня есть «Листья жгут». Дым при жарке шашлыка… Старый дом сломали и поставили новый с флигелем, два окна — на улицу, два — во двор. В нём уже дымом не пахло: подведён был газ в голландку, в плиту, а в сенях тоже стояла газовая плита для летних хлопот. Расположение комнат было иное. Входишь — просторные сени, тут варили еду летом и тут же обедали. Мухи, конечно. Их гоняли полотенцами, но толку мало. Дальше направо — дверь в зимнюю кухню. Входишь — налево, русская печь, которой не пользовались, кроме дяди Вани, которому она служила кроватью. Направо — посудный шкаф, в котором хранилось что-нибудь вкусненькое и немудрящая крёстнина посуда: несколько тарелок, моющиеся только изнутри, вилки, ложки, мутные стаканы. Рядом со шкафом справа — окно, ведущее во двор и стол около окна, за которым обедали зимой, иногда летом. В углу — сундук, а дальше дверь из двух половинок в зал и плита с конфорками — изобретение советских людей, кормившее и согревавшее не одно поколение: в зал выходит тёплая сплошная стена, а со стороны кухни — топка, и — пожалуйста, стряпай на плите. Не ленись затапливать, да задвижку открывать. Входишь в зал (там всегда было прохладно, и летом, и зимой). Справа — крёстнина кровать, над кроватью портрет моей матери в рамке, густо засиженной мухами. Слева — тоже кровать, но за перегородкой и у голландки, за занавеской. Напротив входа — тот же самый комод, над ним то же самое старое-престарое зеркало. Комод накрыт всё той же вязаной скатертью. В двух верхних ящиках — фотографии и какая-нибудь ерунда. В длинных ящиках — бельё, одежда и какие-нибудь полотенца, дешёвые отрезы, которые крёстная доставала и дарила. Был и шифоньер в углу, пустой или какое-нибудь старое барахло в нём висело. Ни у дяди Вани, ни у тёти Васёны никогда никакой хорошей одежды не было. Дочери старались одеваться хорошо. А крёстная даже не помышляла об этом. В новом доме тоже были запахи. Свои, специфические…
