Тремя стремительными шагами Холмогоров пересек гостиную и, откинув крышку пианино, взял несколько громких бравурных аккордов.
— Все, — повернулся он к Татьяне Николаевне. — Отмазал.
— Как отмазали? — боясь поверить в удачу, дрожащим голосом спросила Сашина мать.
— Э-э-э, Татьяна Николаевна, где мы с вами живем?.. — Юрий Ростиславович налил себе хорошую дозу коньяку и, крякнув, лихо его опрокинул. — Все сразу, конечно, не образуется, но люди помогут и постепенно, плавно спустят это дело на тормозах. Вы пока своего Сашку куда-нибудь к родне спрячьте, подальше от Москвы. А через полгода-год, когда все утихнет, сможет вернуться.
Он сдержанно улыбнулся — с тайной гордостью и сознанием выполненного долга мужчины и отца. На глазах у измученной Татьяны Николаевны выступили слезы.
— О, Господи… Как мне вас благодарить, Юрий Ростиславович?
— Никак, — накрыв её руку своей, покачал головой членкор. — Вы же понимаете — я тоже боюсь потерять своего сына. Так что давайте будем считать, что наши интересы совпадают. А ваш Сашка, я думаю, все-таки возьмется за ум.
Что делать с раненым Сашей не знал никто. Понятно, что надо было искать врача, но знакомых медиков не было ни у кого, а соваться в первую попавшуюся больницу с пулевым ранением — означало сдать друга своими собственными руками.
Отъехав подальше от злополучных дач, они остановились и сделали Белову качественную перевязку, обмотав его бок всеми бинтами, что нашлись в аптечках. Только после этого «Линкольн» направился в Москву.
Друзья бесцельно колесили по предрассветной столице, тщетно стараясь придумать выход из создавшегося положения. Саше хуже не становилось, даже наоборот — то ли от новой, более тугой перевязки, то ли оттого, что успел свыкнуться с болью, — он почувствовал себя бодрее.
Белов, конечно, видел, что его друзья не знают, как с ним поступить. Он и сам не знал этого. Но зато он знал другое — нельзя, ни при каких обстоятельствах нельзя поддаваться унынию и опускать руки. И, как часто случалось в их компании в затруднительных ситуациях, решил взять инициативу на себя.
— Кос, давай на смотровую, — сказал он водителю.
— Да ладно, что там делать, Сань?.. — озабоченно буркнул Космос.
— На смотровую, Кос, — негромко, но твердо повторил Белов.
Космос переглянулся с Пчелой — тот едва заметно кивнул. «Линкольн» повернул к Университету.
Когда машина остановилась на смотровой площадке, уже начало светать. Друзья вышли из машины. Последним, при помощи Фила, осторожно выбрался Саша.
В утренней дымке перед ними раскинулась величественная панорама Москвы.
— Саня, давай сюда, к парапету… И руку сильней прижимай, чтоб кровь не сочилась… — Фил, пристроив Белова, повернулся к Космосу. — Кос, делай что хочешь, но надо искать больничку.
— Какая больничка, ты что? Концы везде паленые… — с мрачным видом жевал губы Космос. — Надо как-то разруливать… Блин, я не знаю, что делать…
— Ты же у нас все всегда знаешь!
— Да пошел ты!
— Сваливать надо, сваливать… — пробормотал Пчела. — Куда-нибудь за уральский хребет!
— Тогда погнали к твоим «старшакам»! — теряя терпение, предложил Космосу Фил.
— Ты вообще соображаешь, что несешь?! — вытаращил на него глаза Космос. — Это же прямая подстава!.. Да нас за такие пенки на перо посадить могут!
— Братья, по-любому… — вдруг тихо и взволнованно заговорил Белов. — Спасибо вам… Я… я вас никогда не забуду… Клянусь, что никогда, никого из вас я не оставлю в беде. Клянусь всем, что у меня осталось…
— Братуха, перестань!
— Ты что, Сань, помирать собрался?
— Хорош ты, правда… — успокаивая его, наперебой загалдели друзья.
Но Белов словно не слышал их. Пристально заглядывая в глаза каждому, он продолжил — ещё торжественней, ещё громче, и ещё тверже.
— Клянусь, что никогда не пожалею о том, в чем сейчас клянусь! И никогда не откажусь от своих слов… Клянусь!
Он протянул вперед ладонь, и её тут же накрыла широкая ладонь Фила.
— Клянусь!.. — глухо вымолвил он.
— Клянусь!.. — легла сверху ладонь Пчелы.
— Клянусь!.. — тяжело опустилась ладонь Космоса.
— Клянусь!.. — ещё раз повторил Белов и положил поверх четырех скрещенных рук свою вторую руку — густо перепачканную собственной кровью.
Над огромным городом поднималось солнце. Начинался новый день, сулящий и новые радости, и новые проблемы, и новые беды. Друзьям пора было уезжать, но они медлили, не в силах разорвать узел своих сцепленных ладоней.
На запястье окровавленной Сашиной руки неслышно тикали часы. И никто из этой четверки ещё не знал, что эти часы только что начали отсчет нового этапа в судьбе всех и каждого — времени БРИГАДЫ.
Поначалу все шло именно так, как и предполагал Юрий Ростиславович. Сашино дело сразу прикрыть не удалось, его спускали на тормозах. Сначала следователю Сиротину мягко, но доходчиво объяснили в неком высоком кабинете, что рвение по этому делу — излишне, что, в сущности, Мухин — обычный бандит, и кто бы ни был его убийца, он, объективно говоря, оказал всему советскому обществу небольшую услугу, избавив его от такой мрази, как убитый.
