— Странно. Вот взрослый вроде человек, дед уж, и не единожды, а простых вещей не понимаешь.
— Это каких это?
— Да таких. Не будет скоро московской партии. Просто они о том пока не догадываются. Нешто позабыл о нашем разговоре? Они к Москве тяготеют не потому, что хотят тут увидеть железную руку царя, а от сознания того, что в одиночку им не выстоять.
— А ты, стало быть, куешь меч, которым можно будет оборониться от любых ворогов?
— Именно.
— Иль взять в руки всю власть?
— И как я это сделаю?
— Да так. Эвон целую армию содержишь.
— Так армия-то из кого? Хорошо как на сотню один из чужих земель. Остальные-то псковичи. Нешто ты думаешь, они согласятся поддержать того, кто решит взять Псков в железную длань?
— Так-то оно вроде так, — задумчиво почесал в бороде Пятницкий. — Но ить большую часть в твоей дружине составляют крестьяне, а им все едино, что есть вече, что нет его.
— Верно. Так, может, это нужно поправить? Назначить строгий порядок, по которому кабальные могут выкупаться из неволи. Да голос дать вольным крестьянам, чтобы своих вечевиков выставлять.
— Эвон ты куда клонишь. А коли так, то и помещик в совете тебе лишний. Тогда, выходит, ты все это затеял с самого начала, когда стал задорого руду скупать?
— Обмишулился, — с кислой миной согласился Иван. — Не знал всех законов доподлинно и сел в лужу. Только и того, что пополнил мошну боярам да помещикам. Ну да ничего. Еще поправлю.
— И к чему тебе это?
— А к тому. Коли крестьянин станет обрабатывать свою землю иль арендованную, то и толк от той работы будет куда лучше. А как ему еще и инструмент ладный дать, так и вовсе разница великая.
— Тебе-то это зачем? — вновь повторил вопрос Пятницкий и уточнил: — Чай, своих-то крестьян у тебя нет. Все на заводах да мануфактурах.
— А чтобы Псков был такой землей, где люд будет жить куда как лучше, нежели в иных местах. Опять же, чем лучше живет чернь, тем лучше и помещикам, и торговцам, и всем иным.
— И ты вот так запросто мне о том говоришь? А ведаешь ли, что у меня в кабале три тысячи крестьянских душ?
— Ведаю. Как и то, что ты за псковскую землю готов жизнь положить. А потому не поминаю о твоей причастности к нападению на Елизавету и иных кознях против меня да моих людей. Говорили уж о том. Ты о благе Пскова радеешь. Как видишь то благо, так о нем и радеешь. Подумаешь малость да поймешь, что и я о том же заботу имею. А то, что пути у нас разные… Знать, не убедил я тебя еще. Буду над этим работать.
— И меня к стенке припрешь? Эвон какой ты способный, — хмыкнул Пятницкий.
— Зачем? Когда человек действует из страха или вынужденно, это совсем не одно и то же, что по своей воле.
— Значит, есть чем меня припереть-то? Уж не боярина ли Горячинова имеешь в виду? Или просто пригрозишь расправой? Эвон как Жилина из его же дома выкрал.
— Глупости городишь, Ефим Ильич. Посидим рядком да поговорим ладком, в чем можно узреть твою выгоду. Когда она есть, договариваться куда сподручнее становится.
— И в чем может быть моя выгода?
— Говорю же, думать будем. А потом, уж вместе, над выгодой остальных. И первая выгода для всех уже имеется.
— Освобождение крестьян?
— Именно. Коли у крестьян появится голос, то и опасность от моей дружины уйдет в сторону. Не пойдут солдаты против своих же. Опять же, выкуп не копеечный. И крестьяне все так же останутся на барских землях. Разве что работать станут лучше.
— А как с других земель призовешь на службу?
— Ну а тогда уж все вскинутся, и никакая армия мне не поможет. Не по воле ли народа и не его ли кровью в Новгороде и Пскове с себя сбросили московскую руку?
— Хм. Странный ты, Иван.
— Да чего странного, Ефим Ильич? Я открыт, как книга. А коли хотел бы стать эдаким удельным князем, то подался бы за Большой Камень[27]. Новгород только обрадовался бы тому. Наладил бы торговлишку с китайцами и жил бы в свое удовольствие. Да еще и при куда меньших трудностях. Никаких тебе интриг, никаких ляхов, шведов и москвичей. Новгородцы? Да какая у них там власть, — отмахнулся Иван.
— Ну и с чего ты к Пскову воспылал такой любовью?
— Не к Пскову.
— К Лизавете?
— К ней. А ее сюда, как агнца на заклание. Вот и полез. А теперь уж столько сделано, что трудов своих жалко.
— Но меж вас ничего не было?
— Что было, я тебе поведал.
— И ты надеешься?
— Надеюсь.
— А понимаешь, как на это посмотрят иные бояре?
— Вот веришь, мне то без разницы. Поймут, что нужно меняться, значит, выстоят и в своем Пскове жить будут.
— А как не поймут, то их к ногтю. Так твои слова толковать?
— Правильно. Только делать это буду уж не я. Вот призовем на стол Елизавету, и коли сладится у меня с ней, а с Псковом не срастется, увезу ее и мастеров с собой в Сибирь, и возитесь здесь как хотите. Я еще молод, и начать все сначала времени у меня предостаточно. Да недолго вам останется. Кто-нибудь один ляд подомнет под себя.
— Злой ты, Ваня, — качнув головой, заключил Пятницкий. — Дом-то свой покажешь? А то сколько о нем пересудов ходит, прямо не дом, а настоящий дворец.
