– А, велосипед. Да, механизм такой имперский. Вроде как табуретка, но с колесами.
– Дикари, – припечатала Мила. – А по существу? Неужели тебе не хочется занять высокое положение?
Я подумал и занял.
Потом, когда мы просто лежали рядом, она сказала:
– Дьяка помнишь сыскного, с которым ты все якшался?
– Это Тушин Федор Анисович?
– Он самый. Говорят, в бега ударился. Какие-то дела у него были с Куровым, да к деревеньке той, которую вы нашли, тоже отношение имел. Славгород весь перерыли, все дружков его искали, кто-то попался, а кто-то и утек вслед за ним. Ирий мне рассказал, он вообще какой-то странный в последнее время, тоже задумчивый и угрюмый. Может, зараза у вас какая там, в этих приказах-канцеляриях?
– От неправильного питания, – пояснил я. – Мы там раз в день едим, а надо – четыре. И кофе обязательно нужно пить между каждым приемом пищи, Шуш, кстати, отличный кофе готовит, прям с каждым днем все лучше и лучше.
Мила расхохоталась.
– Да ну его, я уж и не думаю. Шуш – хороший мальчик, я бы и сама его отпустила через год или два, опыта бы жизненного понабрался только, а то тюфяк тюфяком. И скажи парню, пусть от меня не прячется, раз уж сумел волю получить, пусть даже и с помощью такого вот пронырливого подлеца, то я за него не держусь.
– Чего это подлеца? – возмутился я.
– А кто девушку совратил?
– Согласен, – только и оставалось признать. И совратить еще раз.
31 января я уехал домой пораньше. Хотя, думаю, моего отсутствия на службе и не заметили бы – ничего серьезнее обследования княжьих потаскух мне не поручали, видимо, доверие было утеряно, еще не нашедшись. Ну и ладно, мне же легче. Днем позанимался с Силой, в очередной раз убедившись, что до настоящего колдуна мне расти и расти, отпустил Шуша на всю ночь – парень явно катился по наклонной, одна пассия за другой, как прорвало. Видимо, наверстывал упущенное. Сел у камина, посадил в соседнее кресло кота – что-то привязался я к этому потенциально блохастому существу, поставил перед собой на стол тортик с сахарными птичками и вишенкой сверху, сделанный в центральной кондитерской по особому моему заказу, и зажег над ним тридцать семь крошечных светлячков. Загасил их. И сказал:
– С днем рождения тебя, Марк. Удачи тебе и счастья в личной жизни.
Чокнулся бутылкой терпкого илирийского с пустым бокалом, выпил ее до дна и съел торт. Третий раз в жизни – целиком, не оставив никому ни кусочка. За родителей пить не стал – чего там, я и так их прекрасно помню, и надеюсь увидеть.
И друзей – надеюсь, даже Леву Гуревича, хоть он и тот еще поц. Анур должен был давно уже передать от меня привет моим родным и друзьям. Так что, может быть, и они сегодня оторвутся от дел, и вспомнят, точнее говоря, понадеются, что где-то, живой и здоровый, сидит и ест торт Марк Травин.
И что интересно, мне было ни капельки не тоскливо, наоборот, какая-то уверенность возникла – все у меня получится. Кот, кстати, судя по его довольной мордахе, тоже так считал.
Я специально интересовался, существует ли в славянских княжествах, да и в других местах День дурака. Самым остроумным был ответ, что мой день – круглый год. Ну другого я от библиотекаря и не ожидал. А на встречный вопрос, где же такое празднуют, отвечал стандартно – в Пограничье.
Вместо этого у них тут тоже что-то отмечают – на это земля русская, видимо, во всех мирах богата. В пять утра ко мне заявился управляющий, который с совершенно серьезным видом собственноручно смел снег с крыльца моего флигелька, вбил гвоздь прямо в дверь и повесил на нем крохотные лапти. И еще бутылку молока оставил, хоть я его и не пью. Пока я офигевал, Шуш, выскочив на улицу, положил в лапотки по серебряной рыси, и монету в десять рысей управляющему отдал. В подробности вдаваться я не стал – каждый сходит с ума по-своему, вот разбуди меня раньше в это время, убил бы. А так – заставил своего Санчо кофе варить.
Первое утро апреля встретило меня ручьями, пробивавшими путь сквозь остатки снега и льда на дороге, ярким весенним солнышком, ощутимо припекавшим, когда я шел к своей повозке, и новой рабочей неделей.
Новогодние события потихоньку теряли свою остроту, работа княжеских служб вошла в прежний режим, даже Розумовский не так подозрительно осматривал меня каждый раз, как встречал в коридорах нашей рейхсканцелярии. Вот и сегодня он даже попытался мне улыбнуться, вышло откровенно плохо и натянуто. Дружеских объятий не случилось, да и торопился я – к высшему начальству.
– Ну что у тебя? – Росошьев как всегда был чем-то занят. – В Смоленск собрался?
– Да, – не стал отнекиваться. Не скроешь от него ничего.
– Езжай, – неожиданно легко разрешил боярин. – Вот в сатурнов день и езжай. Десяти дней хватит? Да чего там, если даже подольше задержишься, не торопись. Но чтобы к Живиному дню был тут.
– Лаврентий Некрасович, – осторожно поинтересовался я. – А может, ну ее, эту службу? Серьезных дел мне не доверяют, со всеми жилинскими потаскушками я уже перезнакомился, книг начитался на всю жизнь вперед, да и Сила говорит, что заниматься со мной дальше – только портить.
