— Погоди, — поправив туго повязанный налобник, Дуня постаралась донести важность вопроса до Иван Иваныча. — Юрьев день… ладно, он есть и народ его примет. Хотя не следовать ему, это как при всех в носу ковырять и есть козявки. Но раз надо, то пусть будет прописан.
Княжич даже возмущенно надул щеки от такого сравнения и хотел сказать, что не бабам рассуждать о государственных делах, но Дунька уже тараторила дальше:
— Всем удобно проводить расчёт по осени. Но ты говорил о закреплении крестьян на земле, а это значит, что при любом хозяине земли они вынуждены будут оставаться. Понимаешь, при лю-бом!
— Конечно, понимаю! А ты понимаешь, что крестьяне целыми деревнями снимаются с места и уходят, разоряя владельцев земли! Вон, у Алексашки и Епифана до бунта дошло, все разом уйти захотели. А если их прикрепить к месту, то будет порядок. Да и учёт вести легче, а то один год одно, другой год другое.
— Вот слушаю я тебя, Иван Иваныч, и не верю, что ты это говоришь. Словно сглазили тебя! Какое «легче вести учёт»? Люди рождаются и умирают, погода преподносит нам сюрприз за сюрпризом, появляются тати, случаются пожары, и надеяться на то, что все будет как в прошлом году — идиотизм! — разошлась Дуня. — А то, что бедовые хозяева хотят силой людей закабалить, так это страшное дело! Ты только вдумайся, — боярышня постучала по лбу княжича, — что будет, если князь встанет на сторону тех, кому не хватило ума грамотно вести своё хозяйство? Все поймут, что не надо учиться управлению людьми и ведению дел в имении, а надо только в думе горло драть и требовать, грозить кулаком, брызгать слюной, клевеща на других и вновь требовать, потому что если один раз получилось вытребовать, то и второй получится.
— Дунь, ты чего разошлась? — обиженно спросил княжич, потирая лоб.
— От жадных и неумных управленцев бегут, чтобы выжить, а если князь даст кнут в руки нерадивым хозяевам, то они быстро превратят привязанных к ним людей в жалких рабов.
— Почему сразу в рабов?
— Да потому, что бегут только от тех хозяев, кто требует платить всё больше и больше, загоняет в долги, притесняет, обворовывает, не соблюдает закон…
Дуня смолкла, нахмурилась и совершенно спокойно сказала:
— Кстати, надо бы навести порядок в законах, а то уж больно путано, да и вообще…
Она вновь остановилась, пробормотала:
— О чём я говорила? А! Так вот, если болванам дать больше власти, то они уверятся в своем могуществе, — Дуня эмоционально потрясла кулаками, изображая тех самых болванов, — и уже разойдутся так, что легче умереть, чем дойти до князя со своей бедой!
Она глубоко вздохнула и, посмотрев на насупившегося княжича, с горечью добавила:
— И сейчас-то таких горе-бояр не урезонишь, а если от них ещё нельзя будет уйти, то кто выживет у них? Всех ведь запорют по жадности и злобе своей!
Дуня не могла спокойно говорить. Это было то, за что она готова была биться до последнего. Она ведь даже не подозревала, что вопрос о крепостничестве начал решаться так рано. Ей казалось, что это было много позже. Быть может, во времена правления Петра Первого или даже Екатерины, а оказывается, эти государи пришли уже на готовенькое и дожимали крестьян…
— Дунь, хватит лаяться, — огрызнулся княжич.
— Нельзя насильно оставлять людей там, где они не хотят быть!
— Дунь… — позвал её княжич.
— Закрепостить — это заложить основу рабства! Дуракам, которые не умеют управлять своими землями, будет мало силком удержать подле себя людей, и они через время вновь начнут что-нибудь требовать, а люди проклянут твоего отца и пойдут в Новгород, Псков или к Вятичам.
Тут Дуня наконец обратила внимание, что княжич смотрит не на неё, а ей за спину. Она обернулась и увидела князя с сестрой. Иван Васильевич недобро щурился, а Анна криво улыбалась.
— Ой!
— Ой! Ой-ёй-ёй!
Бывают в жизни моменты, когда хочется исчезнуть или быстренько умереть. Вот умрёшь — и те, кто осуждающе смотрел на тебя, пожалеют, скажут, что были слишком строги, недооценили, недопоняли… промокнут уголки глаз и горестно провоют: «Такого великого человека потеряли!»
Вся эта чепуха галопом пронеслась по Дуняшкиным нервам, и она сразу же поверила в неё, всхлипнула, закусила губу и… повалилась на пол.
— Дунька, ты чего? — обалдел княжич.
А она вытянула ноги, сложила руки на груди и закрыла глаза.
— Дунечка, тебе плохо? — не на шутку обеспокоился Иван Иваныч и с тревогой посмотрел на отца.
Тот перестал выглядеть грозным, на лице отобразилось беспокойство и он даже растерянно обратился за помощью к сестре, но та лишь вздёрнула подбородок.
— Дунь, не умирай! — часто-часто заморгав глазами, воскликнул княжич, и Дуне стало стыдно.
Ну до чего же доверчивый ребёнок! Вот таких в будущем домашние котики и белки будут разводить на вкусняшку, прикидываясь мёртвыми!
Она открыла глаза, сочувствующе погладила его по руке и перевела взгляд на князя.
— Та-а-ак! — протянул он, сообразив, что это всего лишь Доронинские выкрутасы. — И чего это ты мне скороморошничать вздумала?
