— Ты о чём вообще? Я вообще-то… — Каяков начал сыпать своими регалиями. К стыду своему признаться, я пропустил подробности. Звание, ордена, каждый месяц он покупает игрушки в детский дом. Ложь, ложь, ложь… Хемчик, как опытный падальщик, чуял за всей это мишурой тухлое мясо. Трупы, трупы, трупы… Слишком много…
— Не твои! — вдруг до меня дошло. — На тебе крови нет. Помог соседу закопать белобрысую девчонку в лесу. Вернее, сначала помог, а потом он тебе помог тут участок купить. И ты уже знаешь, где лучше трупы хоронить. Правильно, да? Правильно. Ты других отмазываешь! Фух, аж голова заболела!
Я отпил коньяка для обезболивания. Ах, как же он хорош. Коньяк, не Каяков. Каяков ужасная мразь.
— Ты кто такой? — прошипел Каяков. В этот раз в его голосе была чистая злость. Настоящая. Нутро прорвалось. И эта злость его буквально переполняла, словно он вот-вот лопнет, как струна.
— Ты же уже сказал. Я никто, — хмыкнул я.
Каяков затих. Его мозг, эта хитрая, могучая аналитическая машина, предназначенная для поиска оптимальных путей ведущих к выгоде, среди лабиринтов человеческих взаимоотношений, не понимала ситуации. Он никогда не был достаточно умен, чтобы действовать осознанно, его вели чуйка и инстинкты. Он всегда умел сказать каждому то, что тот хотел слышать. Прежде, чем Каков начал пытаться льстить и подкупать меня по второму кругу, я сказал:
— Вспомнил! Вспомнил! — Это в институте еще было. Мы хату снимали. И у хозяйки мужа машиной сбили. Мы пришли деньги отдавать. А она сидит с бутылкой водки. Годовщина. А до этого прям молодцом держалась. Не подозревали ничего. Я помню её очень грустно, как будто черное лицо, и растерянный, пьяный голос:
— Говорят пьяный был. А у него язва, он если рюмку выпьет, то болеет потом два дня… Болел.
Она пригласила выпить. За упокой. Не чокаясь. Мы тогда извежливости выпили и убежали сразу. Сейчас бы я остался. Поговорить ей надо было. Я назвал Каякову улицу, на которой, как я знал погиб муж той женщины. — Там мужика сбили. Кто сбил? Кого ты отмазал?
— Я никого не отмазал. Это прокурор, его же сыночек. Да вон, дело в шкафу лежит, сам глянь. Ты это, развяжи, я помогу! Давай его засадим! Давно уже хочу! Вот в этот раз я его точно прижму! Я и дело поэтому домой унес, чтобы не случилось с ним ничего! Тебя как зовут, кстати?
— Никак, — я резко приблизился и заклеил Каякову рот. Он перестал быть в моих глазах вполне человеком. И дальнейшее стало неожиданно простым. Вот зачем нацисты расчеловечивают своих жертв. Хороший лайфхак, неплохо работает. Я просто не видел в Каякове больше ничего, что могло бы сделать его одним из людей. Кенни уже потрошил шкаф, ориентируясь на смутные воспоминания Каякова. Я же подошел к столу. Нажал на хитрую кнопочку, выскочило потайное отделение. Только о нем и мог думать Каяков. Там, на красивом черном в темновиденье бархате, лежал пистолет. Итальянская беретта, блестящая хромированная машинка, вся украшенная серебрянными замысловатыми завитушками. Еще на нём было немного белого золота, слоновая кость на рукояти и турмалины. Золотой череп в середине рукояти из золота, турмалины в глазницах Синие такие камешки. Очень красиво. Каяков любил хвастаться этой штукой, выучил наизусть название камней. К пистолету шли две запасные обоймы, совсем не красивые, поэтому запрятаны подальше. Я переложил все себе в карман. Кенни наконец нашел нужную папку. Пухлая. Коричневого картона. Это, если на ощупь. Я открыл, и понял, что не могу разобрать ни слова. Темнозрение неплохо работает, когда нужно увидеть движение, но любая поверхность сливается, становится однородно серой.
Пришлось искать телефон Каякова, прикладывать его палец к экрану и подсвечивать себе им.
Каяков забился, завизжал. Слишком громко, хоть и через кляп. Я удивленно посмотрел на него, но тут же понял, в чем дело. Бедолага увидел в тусклом свете телефона жадно пырящегося на него Хемчика. Тот уже потерял всякую осторожность и буквально навис над Каяковым, клыки сантиметрах в пятнадцати от носа связанного человека. Согласен, эта мрачная хрень, которая Хемчик, даже меня иногда пугает. Теневик, похоже, упивался ужасом связанного человека. Как ни странно, но за Кенни я никогда такого садизма не замечал. Он любил резать мясо на лоскуты, что есть, то есть. Но делал это с холодным профессионализмом.
Я вернуся к папке. Это был не тот случай. Это ДТП произошло совсем недавно, месяца два назад. Я достал свой телефон и пофоткал некоторые страницы. Толком еще не зная, зачем. Саму папку спрятал в свой рюкзак.
— Ну всё, наверно, мы тут закончили. Кенни, пошли выведешь меня. Хемчик, ты тоже не затягивай. Скоро свет дадут, поэтому заканчивай с ним и догоняй.
