Когда моя бабушка вышла в последний раз из госпиталя, дедушка нёс её чемоданчик, и тот был такой тяжёлый, что дед сказал, что его перекосило. Моя француженка-канадка бабушка была такой скромницей, что никогда не надевала купальника на публике и всегда пускала воду в ванной, чтобы замаскировать любые звуки. Выходя из госпиталя Лурдской Богоматери после частичной мастэктомии, она сказала: — Это тебя перекосило?
Для моего деда это подводит итог под всей историей, под бабушкой, раком, их браком, твоей жизнью. Он смеётся каждый раз, когда рассказывает эту историю.
Марла не смеётся. Я хочу заставить её смеяться, расшевелить её. Чтобы извиниться за коллаген, я хочу сказать Марле, что мне нечего искать. Если она нашла что-то утром, это было ошибкой. Родинкой.
У Марлы шрам от тайлерова поцелуя на тыльной стороне ладони.
Я хочу заставить Марлу смеяться, так что я не говорю ей о последнем разе, когда я обнял Хлой, Хлой без волос, скелет, окунутый в жёлтый воск — с шёлковым платочком вокруг лысины. Я обнял Хлой в последний раз, а потом она исчезла навсегда. Я сказал ей, что она выглядит как пират, и она засмеялась. Я, когда я иду на пляж, всегда сижу, спрятав правую ногу под себя. Австралия и Новая Зеландия, или я закапываю её в песок. Я боюсь, что люди увидят мою ногу, и я начну умирать в их воображении. Рак, которого нет у меня, теперь везде. Я не говорю Марле этого.
Есть много вещей, которых людям, что мы любим, знать не следует.
Чтобы расшевелить её, заставить смеяться, я рассказываю Марле о женщине из «Дорогого Эбби», которая вышла замуж за успешного владельца похоронного бюро, и на их брачную ночь он заставил её принять ледяную ванну, чтобы кожа была холодной на ощупь, и затем заставил лечь неподвижно в кровать и не шевелиться во время свершения полового акта с её хладным инертным телом.
Фишка в том, что эта женщина сделала это в брачную ночь и продолжала делать в течение десяти лет брака, а теперь пишет в «Дорогой Эбби» и спрашивает у них, не значит ли это чего-нибудь?
Вот почему я так любил группы поддержки. Если люди думают, что ты умираешь, они относятся к тебе со всем возможным вниманием.
Если это, возможно, последний раз, когда они тебя видят, они действительно видят тебя. Всё остальное — баланс их чековой книжки, песни по радио и немытые волосы — всё это идёт гулять.
Ты распоряжаешься их полным вниманием.
Люди слушают, а не просто ждут своей очереди заговорить.
И когда они говорят, они не рассказывают тебе какую-то историю. Когда вас двое, вы строите нечто общее, и после этого всего вы оба — другие, чем были до того.
Марла начала ходить в группы поддержки после того, как обнаружила первое уплотнение.
Утром, после того, как мы обнаружили второе уплотнение, Марла поскакала на кухню с обеими ногами в одной половине колготок и сказала: — Гляди, я русалка.
Марла сказала:
— Это непохоже на то, как ребята садятся на унитаз задом наперёд, представляя унитаз мотоциклом. Реальная история, кстати.
Как раз перед тем, как Марла и я встретились в «Останемся мужчинами вместе», у неё уже было первое уплотнение, а теперь появилось второе.
Что вам действительно следует знать, так это что Марла до сих пор жива. Философия Марлы, по её словам, заключалась в том, что она может умереть в любой момент. Трагедией всей её жизни было то, что этого не происходит.
Когда Марла обнаружила первое уплотнение, она пошла в клинику, где толпились эти мамаши, похожие на пуганых ворон, они сидели в пластиковых креслах по трём сторонам комнаты с тощими детьми на руках. Дети были бледны, под глазами — синяки, совсем как подпорченные апельсины или бананы, а матери копались в спутанных волосах, счищая со скальпа перхоть — результат вышедшей из под контроля инфекции. В клинике зубы на их измождённых лицах выглядели здоровенными, и ты видишь, что зубы — просто части кости, которые проходят сквозь кожу для того, чтобы перемалывать что-то.
Это то место, где ты оказываешься, если у тебя нет медицинской страховки.
До того, как нашли способ лучше, множество ребят-гомосеков хотели завести ребёночка, а теперь дети больны, их биологические матери умирают, отцы уже мертвы, и ты сидишь в этой больничной вони — тошнотворном запахе мочи и уксуса, пока медсестра опрашивает каждую мать — как давно она болеет, и сколько она сбросила за последнее время, и есть ли у ребёнка живой родитель или опекун… Марла решает — ну их к чёрту.
Если Марле и суждено умереть, то она ничего не хочет об этом знать.
Марла выходит за угол клиники к городской прачечной и прёт все джинсы из сушилок, а затем идёт к продавцу, который дал ей по пятнадцать долларов за пару. И тогда Марла купила по-настоящему хорошие колготки, те, которые не ползут.
— Но даже хорошие, которые не ползут, — говорит Марла, — бывает, рвутся.
Ничто не вечно. Всё разрушается.
Марла начала ходить в группы поддержки, так как находиться среди других людей-подтирок легче. У каждого что-то не так. И на время её сердце обрело коматозное спокойствие.
