Тут дозорный увидал, что здесь оба берега – и этот, а пуще того другой – тоже покрыты телами.
– Эвона как у вас… То-то грохотало по-над водой… Ишь, татарвы сколько положили… Ну, у вас тут сеча хуже, чем там, была. – И вскрикнул, посмотрев на телегу: – Ох, князюшка наш! Убит?
Шельма кивнул. Не мог охватить рассудком: как это – русские Орду побили? Разве такое бывает?
– А Бойка где?
– Тоже.
– И мельник?
– И мельник.
Воин перекрестился.
– Значит, теперь ты главный? Что делать велишь? К великому князю скакать, доложить?
– Давай, – равнодушно сказал Шельма.
Ныне, когда бежать-спасаться стало незачем, из него разом будто ушла вся сила. Он зашатался в седле, с трудом слез. Согнулся пополам, густо протошнился. Пал на четвереньки, отполз насколько смог. Свернулся калачиком, подрожал немного и уснул, теперь надолго.
Растолкали его уже вечером.
– Вставай, пушкарь! Едут!
Яшка поднялся. Посмотрел вокруг. Вздрогнул.
Вода в ручье была багровая. Неужто от крови?
Нет, то прощалось с кровавым днем заходящее солнце.
Слух, однако, прочистился. Было слышно, как в покалеченной дубраве радуются обильной жратве вóроны.
– Кто едет?
– А вона. Уж не сам ли государь?
Повернулся в другую сторону – и точно: вдоль Непрядвы, от Дона, приближался целый сонм конных. Скоро стало видно, что впереди всех великий князь Дмитрий – голова обвязана тряпкой, рука на перевязи.
Тарусцы, кто мог стоять, обступили Шельму.
Дмитрий Иванович сначала осмотрел побоище, даже в воду заехал. Удивленно покачал головой на посеченные деревья, на груды трупов. Зычным голосом обратился к свите:
– Пронес Господь. Кабы татары отсюда нам в тыл зашли – конец. Ай да тарусцы!
И теперь уже направил коня к кучке уцелевших.
– Где князь Глеб? Обнять его хочу.
Ему показали.
Дмитрий спешился, снял шапку и обнял-таки Глеба Ильича, хоть и мертвого. Облобызал.
– Первым побежал на татар. Первым и лег, – сказал кто-то из дружинников.
– Первым? – Великий князь обернулся. – А кто над пушками начальствовал? Кто поганых вспять оборотил?
Все обернулись на Шельму.
– Вот он, Яков-пушкарь. Пушки-то его.
Тут Дмитрий Иванович поцеловал и Шельму. Трижды.
Подставляя щеки под жесткие уста московского самодержателя, Яшка думал, что в мире всё стоит на неправде. Истинный победитель татар вон в траве валяется, рачительные мужики с него уж и порты с сапогами сняли. И про сечу эту на куликовом поле, на Непрядве-реке, тоже потом всё переврут. Станут чествовать одних, кого, может, и не за что, а тех, кого надо бы, и не вспомнят. И всегда оно так… Ладно. Не нами мир поставлен, не нам его и бранить. Особенно ежели он в твою пользу неправдствует.
– Хороши твои пушки, ох хороши, – сказал великий князь. – Не продашь ли? Ты ведь купец, я помню. Продай, у меня ныне серебра много. В Мамаевой ставке взяли. Хочешь по весу дам, серебро за железо? Сколько они весят, твои бомбасты? Пудов по пять, по шесть?
– По семь с половиной, – быстро ответил Шельма.
– Ну, тридцать пудов серебра я тебе не дам, – спохватился Дмитрий Иванович. – А пятнадцать – пожалуй.
Яшка только крякнул, абакус в голове так и защелкал. Пятнадцать пудов это… шестьсот фунтов… один фунт – сто немецких серебряных грошей. Сколько же это выйдет?
Святая заступница! Истинно богатство к богатству!
Приняв молчание за колебание, князь вкрадчиво добавил:
– А за доблесть в бою еще ярлык тебе дам на беспошлинную торговлю по всем московским землям. И грамоту о том велю выписать.
Московский ярлык с Егорием Победоносцем – все равно что ордынская пайцза. А теперь, пожалуй, и ценнее. Где она, Орда? А Москва взлетит высоко.
Подождал Шельма немного, не расщедрится ли великий князь еще на что-нибудь. Но и так выходило куда как щедро.
Плеснул рукой:
– Эх, была не была! Забирай, государь! Себе в убыль, Руси-матушке на пользу!
Назад не ехали, а еле волоклись. Кабы не поклажа в бывшей пушечной повозке, Яшка полетел бы на быстрых крылах к драгоценной змеюшке, разлука с которой томила его нетерпеливое сердце, но пятнадцать пудов московских рублей, рубленого серебра, держали крепко. Да и опасно было по нынешним временам шляться по степи в одиночку: всюду бродили отбившиеся от Орды татары, и своих, русских лиходеев, сбежавших из войска в расчете погулять-пограбить, тоже хватало.
А тут охрана, и все с почтением. Держат за главного начальника и былинного богатыря. Пришлось даже отчество себе выдумать – ни в какую не желали обращаться к такому большому человеку без величания. Был Яшка, стал Яков Дмитрич, в воспоминание о московском князе, отце-благодетеле.
Плелись по-улиточьи по двум причинам, и обе досадные.
Во-первых, из-за мертвого князя. Он лежал в передней телеге, накрытый от мух лопухами. По-русски, видишь ли, покойников быстро не возят, только медленным, скорбным шагом.
Во-вторых, из-за раненых. Самых слабых пристроили на вторую телегу, а двоих тяжелых кое-как уложили на Шельмино серебро. Но остальные ковыляли на своих двоих, скоро уставали, и приходилось останавливаться, ждать, пока отдохнут.
