Старик расположился в степи рядом с больницей, с той стороны, где находилась женская палата, и лёжа в своей кровати, Дельки могла увидеть дым его костра, поднимавшийся в неподвижном горячем и прозрачном воздухе. Юриаан редко отходил далеко от своей стоянки; только иногда он удручённо бродил вокруг больничных построек или шёл в степь, чтобы покормить быков. Дважды в день он недолго сидел у Дельки в палате, а она своим тонким, чистым голосом читала ему Библию. Но ничего из того, что она читала ему в этой яркой и пустой комнате, в которой так непривычно пахло дезинфицирующими средствами, не могло успокоить его душу. Бог по-прежнему был далеко от него. Днём и ночью боль в сердце Дельки не давала ему покоя; он жил как будто в трансе. Однажды его послали в деревню Платкопс на ту сторону реки. Там в витринах магазинов на Хух Страат были выставлены такие вещи, которых он не видел никогда и которые ему больше в жизни не суждено было увидеть. Но они не оставили никакого следа в его сознании: он прошёл по Хух Страат, словно в невыносимо тяжёлом сне, и больше никогда туда не возвращался.
В Платкопс Юриаана отправила млодая, симпатичная сестра Роберт. Ей всё ещё была присуща светлая и несгибаемая юношеская самоуверенность, и она считала Юриаана и Дельки всего лишь двумя престарелыми младенцами, присматривать за которыми было для неё обязанностью и, разумеется, удовольствием. Она была убеждена, что её контроль являлся для них благом, а во всех её действиях присутствовало какое-то грубое дружелюбие. Это она никогда не давала Дельки произнести ни слова, когда врач делал свой ежедневный обход, и каждый раз, когда старушка пыталась робко уверять доктора, что её бок уже не болит, слова её тонули в потоке здравомыслия, извергаемого медсестрой. Именно сестра Роберт ограничивала время свиданий Юриаана с женой и при случае гнала его, как курицу, прочь из палаты. Но "престарелые младенцы", такие скромные м мягкие, были непривычны к любому контролю. Там, на горном склоне их простой жизнью управляли любовь к Богу и друг к другу. Это энергичное и наглое вмешательство в их личную жизнь больше всего осложняло их пребывание в больнице и, в конце концов, оно начало их возмущать. Пожилые супруги стали бояться эту симпатичную сиделку так сильно, как никого на свете. Она встала между ними и доктором, между ними и сестрой-хозяйкой. А поскольку она отказывалась признать, что Дельки вылечилась от боли и может теперь вернуться в долину Аанхенаам, сестра Роберт также встала между стариками и всем тем, что им было дорого. Своим энергичным и бесцеремонным презрением к долине Аанхенаам и, напротив, превознесением всего, что есть в Платкопс, даже качества здешней дождевой воды, она повергала их в смущённое молчание и, в конце крнцов, подтолкнула их к побегу.
Из-за этой дождевой воды тихо и незаметно боль в сердце у стариков стала совсем нестерпимой. В деревне Платкопс вода в одоёмах была такой солёной, что даже в заболоченных местах земля здесь всегда была покрыта тонкой белой коркой. Поэтому в железных цистернах собирали дождевую воду для питья. Дельки питала к ней необоснованную, по мнению сестры Роберт, неприязнь. Действительно, поначалу это была просто причуда тихой безропотной старушки, но день ото дня, хотя ни она, ни Юриаан не осознавали этого, Дельки, становясь слабее, всё чаще думала о бурлящем горном потоке, который в течение полувека утолял её жажду. Однажды она, изнемогая, бредила то о ручье у персиковых деревьев, то о вифлеемском колодце, то о плаче Давида о воде из этого колодца, то о Реке Жизни... Юриаан, не зная, что ему предпринять, сидел рядом с нею и чувствовал, что вот-вот его сердце разорвётся от горя и что сам он умрёт от охватившеё его тупой, невыносимой боли... И через эти страдания он медленно пришёл к неизбежному решению...
