Мурзилка, ошарашенный крутой переменой событий, был в смятении. Не успела прижиться радость, а уж заслонил ее напрочь двухшеренговый строй. Каждый в том строю уж не Мурзилка и не Венка, а боевая единица. Об этом не раз вел разговор военрук. Домой не сбежишь… Это с какими же глазами ходить потом по Первомайской? Капельку бы отдохнуть! Пока загружаются платформы… Он так устал! И так болят руки! Никто в темноте и не заметит… Он только чуточку отдохнет…
Оглянулся, наметил маршрут. Главное — вырваться на оперативный, как выражается военрук, простор. Пригнулся и на четвереньках, переваливаясь с бока на бок, как переевший щенок, — за поленницу.
— Кто хочет добровольно… еще на один срок… на вывозку дров для завода… выпускающего броню для фронта… три шага!
И почудилось Мурзилке — зреет атака. Сейчас его товарищи покинут окопы, уйдут вперед, и он… Не о таких ли случаях рассказывал военрук?
«Главную свою победу ты одержал, когда оторвал от земли будто свинцом налитое тело. Ты в атаке, ты будто летишь над полем, и сердце уж больше тебе не принадлежит, как не принадлежит солнцу умчавшийся в пространство свет. Сердцем твоим завладело поле, и небо над ним… И оттого ты бесстрашен. И остановить тебя не сможет ничто. Разве что паскудная пуля… Но если ты отстал, выпадет тебе жалкая доля. Что ж, были и такие… Потом они с завистью смотрят на скошенных, и как черви ползают в ногах у оставшихся в живых».
«Рученьки… Рученьки мои бедные!» — голосил про себя Мурзилка, разглядывая скрюченные закровенелые от ссадин пальцы.
Цепляясь за поленья, поднялся.
— Равняйсь! Смир-на!
Кося глазом при исполнении команды на правый фланг, Мурзилка увидел стоявших поодаль тетю Полю и Маркина. Тетя Поля подносила к лицу уголок фартука. В сгустившихся сумерках было не разобрать: то ли она просто сморкается, то ли вытирает слезы. «Жалеет… Нас жалеет», — подумал Мурзилка и на душе у него сделалось тепло.
— Спасибо! — проговорил глухо военрук и рванул правую руку вверх, чтобы отдать строю честь. Опомнился — рука повисла как плеть. Чуть помедлив, вскинул под козырек левую. — Спасибо, мужики!
Заканчивалась первая неделя «барщины» у Жилова. До обеда Венка колол дрова, потом чистил хлев, в котором нагуливали жир три тучных борова.
В сарай входил через огород: во дворе Барс, отношения с ним лучше не выяснять. Кроме того, там — Галька, встречаться с ней ну ни капельки не хотелось. Да и ей самой спокойней. Не дай бог подвернется под горячую руку.
Утром в воскресенье Жилов дал рукавицы, зазубренный серп и велел сжать на корм свиньям крапиву.
Крапива росла на солнцепеке. Но Венке жара не помеха. Кожа у него на заготовке дров задубела, облупленный нос к солнцу привык.
Оставалось сжать узкую полоску около амбара, когда сквозь зелень увидел похожую на дупло яму. Ствол ее нырял под фундамент. Венка не удержался, ногой столкнул в яму камень. Оттуда ошалело выскочил упитанный кот. А земля вдруг разверзлась, и Венка, как был в рукавицах и с серпом, так и рухнул. Когда стихло, с опаской открыл глаза. «Погреб!» — догадался он и успокоился; Осмотрелся. В углу — бочка с соленьями. На куче кирпичиков льда один на другом дугообразные ломти, сала. В тазу с водой — лепехи домашнего масла. В корыте — внутренности. Здесь успели похозяйничать кошки: тянулись за бочку белесые с прозеленью кишки. А перед самым носом у него болтался на крюке увесистый оковалок окорока.
При виде свежего нежно-розового среза сладко заныло в животе. Кажется, уже тысячу лет не ел ничего такого. Не в силах бороться сам с собой, схватил оковалок, вцепился зубами в то место, где пожирнее.
Аромат мяса ошеломил. И он вдруг представил, как Жилов по утрам сваливал свиньям в корыто кишки, как во время чистки хлева юркий, привыкший к сладкой пище боров норовил цапнуть за ногу. Стало тошно. Он разжал зубы, сплюнул от досады на свою брезгливость и полез наверх.
Ухватился рукой за стебли. Подтянулся. И — уперся облупившимся носом в голенища яловых сапог.
— Чё, гаденыш, не утерпел? — хохотнул Жилов, дыша перегаром, и стал тыкать Венку, как нагадившего щенка, носом в землю.
— Хватит! Чего ты… — не выдержал тот, пытаясь оторвать цепкие, будто железные, пальцы соседа.
— Карманник паршивый! Вор! — распалял себя Жилов.
— Сам ты ворюга! Кулак недобитый! — выпалил Венка.
Жилов скверно выругался. Свободной рукой переломил куст терновника, собрав ветки с созревающими плодами в горсть, комлевым концом стал хлестать Венку по чему попало. Тот выставил руки, но и рукам было так больно, что впору кричать. Наконец, изловчился, схватил Жилова за полы пиджака и, поджав ноги, повис.
Чтобы не потерять равновесие, Жилов на миг разжал руку, и Венка, нащупав опору, оттолкнулся и пружиной взвился вверх.
Рядом была щель: откинь жердь, и — дома. Но, боясь второпях застрять, кинулся к забору. Забор он перемахнет излюбленным приемом. Схватился за перекладину — и обомлел: доски сверху были обиты колючей проволокой. И как только он не заметил этого раньше?
