Ненко снова пошел поливать. Вода, отведенная из ближайшей речки, залила не больше половины луга, и Ненко решил поднять запруду, чтобы поскорей залить остальную половину. Он копал, выбрасывал землю, старался изо всех сил — думал, запрудил всю реку. Вернулся обратно, стал ждать, глядь, а вода течет все тише, наконец и совсем перестала. «Тьфу ты, что там такое?» — подумал Ненко и опять побежал на реку. Что же он увидел? Запруда, над которой он трудился целое утро, раскидана до последнего камешка. Догадался Ненко, что сам сейчас раскидал ее, вместо того чтобы поднять, и остановился в изумлении, не понимая, что за наваждение на него нашло. Но тут словно что-то подтолкнуло его. Он достал гвоздику, понюхал, взглянул на разбросанные камни, снова с нежностью посмотрел на цветок, точно хотел ему пожаловаться и спросить, как вышло, что он такое натворил. Потом спрятал его за кушак и решил идти домой. Больше ничего не оставалось делать. Ставить запруду заново — дело нескорое, а солнце клонилось уже к закату.
Ненко надел кафтан, вскинул на плечо мотыгу и пошел тропкой по краю луга. Проходя мимо ключа, он замедлил шаги, посмотрел туда и вздохнул. Глянул он и в ту сторону, где работали женщины: оттуда доносились песни и смех. Ему вдруг захотелось подойти к ним, постоять, послушать, пошутить с ними, как делают другие парни. По он тут же устыдился и отбросил эту мысль. «Так вот взять да пойти к ним без всякого дела? Да о чем я говорить стану? Что обо мне люди подумают! Хоть бы еще вместе с кем-нибудь, а то одному! Не пойду!» И он снова зашагал по тропинке. Немного погодя Ненко вытащил из-за кушака кавал{91}, который всегда носил с собою, прочистил его орлиным пером, поплевал на пальцы и заиграл. Но как! Нет, это была не обычная игра. Недаром поется в песне: «Кавал дудел-рассказывал» — правда это. Попадались в старину кавалы, которые умели говорить так же понятно, как человек; именно такой был и у Ненко, и говорил он вот что:
Так жаловался кавал. Далеко-далеко разносилась его песня, и поле, только что звеневшее веселыми женскими голосами, затихло и заслушалось. Лишь соловей, заливавшийся рядом в ольховой роще, не умолкал. Его песня ни в чем не уступала песне Ненко; казалось, он только подзадоривал, и кавал говорил все сладостней, все нежнее.
Все, заслушавшись, побросали свою работу. Но никто не внимал ему так, как Райка.
Подойдя, к селу, Ненко перестал играть, и поле снова загудело песнями и громкими возгласами. Но Райка не слыхала их. Она была в каком-то оцепенении, кавал еще пел в ее ушах. Раньше она говорила себе: «Какой красивый, какой статный парень!» — сейчас думала: «Какая песня, какая чудная песня, боже мой!»
Девушки, работавшие у Славчовых, бросили мотыги и уселись на пригорке перекусить. Покончив с едой, они уселись под вербу отдохнуть и поболтать в тени, а Райка взяла кувшин и одна отправилась за водой.
Возле источника никого не было. Райка набрала воды и села возле ключа. Ненко не шел у нее из головы. «Вот тут утром я сидела с Донкой, — вспоминала она, — он попросил напиться, я зачерпнула воды и подала, а сама глянула на него украдкой. И он на меня посмотрел. И словно что-то обожгло мне сердце. Господи, пресвятая богородица, зачем только я на него смотрела! Как от стыда не сгорела, как у меня глаза поднялись!.. Ой, нехорошо как!.. Уж лучше бы мне его вовсе не видать. Не ходить бы сегодня по воду, а то вот теперь сердце жжет, словно раскаленных углей туда насыпали, все стучит, стучит, будто из груди сейчас выскочит… Да что я в самом деле, словно дитя! Ни с того ни с сего думаю да думаю бог знает о чем, будто так уж он мне нужен. Вот возьму да и не буду про него вспоминать. Сейчас вот выброшу его совсем из головы, и все!» И Райка, схватив кувшин и ведро, быстро пошла к своему полю. Но не могла она думать ни о чем другом, кроме давешнего парня, не могла забыть его милого взгляда, его чудной игры. Хоть убей, не могла!
