Но Хаману уже давно было не смешно. Он потратил на них впустую целый час, который мог потратить на согревающий душу подсчет собственного богатства или на придумывание новых характеристик старым магическим вещам. Роджер стянул с Джофа косынку и подошел к Балде.
— Попробуем с кем-нибудь поумнее Джофа, — он нацепил косынку на голову Балды, положил ему руки на плечи и посмотрел на то, что получилось. — Подойди-ка к зеркалу, посмотрись.
Он подвел Балду к высокому зеркалу, что стояло сбоку от прилавка и в котором каждый мог увидеть, идет ли ему тот или иной меч, щит или амулет. Хлою затрясло как в лихорадке, все ее хорошее настроение улетучилось.
— Роджер, зачем ты издеваешься над ним? Или ты решил обогнать Джофа в его цинизме и наплевательстве? — этот вопрос должен был кольнуть Роджера, но кольнул только Джофа.
— Когда Джоф надел эту тряпку на свою голову, ты почему-то промолчала! — без тени смущения ответил ей Роджер. Хлоя сейчас была зла на них всех: на Роджера за его гнусность, на Балду за его тупое безразличие, на Кристофа и Джофа за их молчание, а на довольного всей этой сценой старика Хамана за то, что он скупердяй. Джоф просто не понимал, почему это над ним, Джофом, шутить можно, а над Балдой нельзя. Кристоф не понимал агрессии Хлои, потому что она пыталась заступиться за того, кто в данный момент не чувствовал обиды и не мог оценить ее порывов. Роджер на мгновение забыл обо всех, кто остался за его спиной, и сосредоточенно смотрел на лицо Балды, на его наконец-то поднятый подбородок, закрывшийся вечно полуоткрытый рот и на его сфокусированный на своем отражении взгляд. А Балда не видел себя, он просто чувствовал легкость в голове, будто тысячи человечков вдруг прошлись вдоль каждой извилины, каждой связующей части разума и распутали все узелки, которые препятствовали движениям мыслей.
— Ну как, тебе нравится? — спросил Роджер.
— Нравится, — протянул Балда. Только, кроме Роджера, никто не заметил, сколько усилия приложил Балда, чтобы сказать это «нравится» так ублюдочно-протяжно, как он говорил его всегда. Разгневанная Хлоя вылетела из лавки с чувством стыда от того, что она знает этих людей. И там, на свежем воздухе, она остановилась, подышала и загнала в самый темный угол ту Хлою, которая распускает сопли и радуется цветам и солнечному свету, потому что сейчас она ей только мешала.
— Ну хватит. Сними это дерьмо с него, — сказал Джоф. Его хоть и оскорбили слова Хлои, но он чувствовал, что виноваты они сами. — Мы берем золото, ваши чашки, парный амулет и уходим.
Хаман очнулся от радостной сцены и уже было запротестовал.
— Джоф! — сказал Роджер, снимая косынку с головы Балды. — Вы хотели купить мне что-то магическое! Я беру эту косынку — мне как раз была нужна непримечательная праща.
Хаман и сам не понял, как умудрился всучить одну из этих тряпок. Да, они все были из тех диких и безлюдных земель, но все легенды к ним он додумывал сам и еще ни разу не поверил тем суеверным искателям с больной фантазией. Джоф не стал спорить с Роджером, во всяком случае не при старике.
— Как скажешь. Старик, мы набрали на двадцать монет, гони еще сотню. Я уже устал от этой возни, — Джоф сказал свое последнее слово.
— Джоф, не порти наши добрые отношения с достопочтенным и уважаемым магом, — Роджер предложил ему остыть, видя, что старика сейчас хватит инсульт. — Берем кружки, мою пращу, парный амулет и амулет прибыли. Это все!
Старик быстро достал из витрины все что просили. Он чувствовал, что его обманули — он мог бы отделаться одним амулетом прибыли, а они прихватили еще кучу всего. Но либо так, либо Джоф пойдет к Соларусу. Он завернул все вещи в отдельные свертки и с вымученной улыбкой отдал их Джофу, который неискренне улыбнулся в ответ и даже пожал старику руку. Они распрощались. Джоф подхватил свою секиру, и все вышли на улицу. Даже через закрытую дверь были слышны проклятия старика, раздавшиеся, как только эта дверь захлопнулась. Но все лишь посмеялись над этими беспомощными выкриками. Все, кроме Балды, — он сейчас ничего этого не слышал и не замечал. Они вышли на красиво освещенную улочку и пошли догонять Хлою, которая неспешно брела где-то впереди них и засматривалась в окна продовольственных и хозяйственных лавок.
Освещение улиц в это время было достаточным, чтобы видеть своеобразную красоту старых зданий с замысловатой резьбой на дверях и оконных ставнях, рельефные камни мостовой, уличных жонглеров и шутов, и встречных прохожих, но света не хватало, чтобы разглядеть мелкие изъяны внешности и лиц, что способствовало общительности всех прогуливающихся людей, их более тесному знакомству и раскрепощенному поведению. Не самые красивые были уверены, что в этом полумраке на их изъяны не обратят внимания, и сами же радовались, что сейчас вокруг так много симпатичных людей, которых почему-то не встретишь днем, — такой вот работающий в обе стороны двойной самообман, который в утренних спальнях сводил на нет все радости вечерних знакомств. Но, кажется, это происходило во все времена во всех мирах.
