Больно только когда смеюсь полностью

— Представьте — утро 8 марта, праздник, мужики все с охапками цветов куда-то бегут и едут с выпученными глазами. Пробки страшенные, аварии на каждом перекрестке.

Подъезжаю я к перекрестку, и понимаю, что на этот зеленый ехать не надо, застопорюсь. А впереди меня мужик поехал, ну и встрял посередке, потому как все забито. Тут с боков народ попер: ан нет! Улочка перекрыта. Сигналят, орут из открытых окон, и все такое.

Наконец, из одной машины выскочили двое и стали этого бедолагу из-за руля вытаскивать. Тогда выскочил его разъяренный пассажир, и началась нормальная шоферская драка. Четверо дерутся, все с интересом наблюдают, ибо движение встало уже во все стороны.

Тут из гущи машин появляется девушка в белой меховой кепочке, с охапкой букетов — продает. Она видит драку, подходит, нежно улыбаясь и приговаривая что-то ласковое, поводит своими букетами туда-сюда, туда-сюда… Ну, так пацаны и ей тоже насовали, под горячую-то руку! Кепку с нее сбросили, цветы помяли…

Вот так москвичи встречают Женский день.

— НЕ КАЖЕТСЯ ЛИ ВАМ, ЧТО ПОНЯТИЯ «РОДИНА» И «НОСТАЛЬГИЯ», В СМЫСЛЕ ПРИВЯЗКИ К МЕСТНОСТИ, ПРИСУЩИ ТОЛЬКО РОССИЯНАМ?

— Ну-ну… Давайте, все же, не отнимать благородных порывов и у других народов. Кроме того, помните анекдот: «Вы ностальгируете по России? — С чего это? Я что, еврей?»

Встречала я самых разных людей. У каждого по-своему устроена душа. Да и для ностальгии тоже ведь почва нужна. Как бывший ленинградец может тосковать по своему городу — я понимаю. Как он может стремиться совсем его забыть — тоже понимаю. Видала и уроженцев Йошкар-Олы, которые уезжали из Иерусалима назад, в свой блистательный город, не в силах справиться с тоской. Встречала и москвичей из Большого Гнездниковского, выросших у подножия памятника Пушкину, которые ступали на землю какой-нибудь Петах-Тиквы так, словно там родились… Всякое я повидала, чтобы не делать выводов… Вот говорят: чужая душа — потемки. Я не люблю этой поговорки. Почему же непременно — потемки? Вокруг огромное множество вполне светлых чужих душ. Просто каждый слышит свою музыку, свою тональность; не всегда в иную попадешь.

— КСТАТИ, О МУЗЫКЕ. КОГДА-ТО ПИСАТЕЛЬСТВО БЫЛО ДЛЯ ВАС ЗАНЯТИЕМ «НЕЛЕГАЛЬНЫМ»: РОДИТЕЛИ ВИДЕЛИ ВАС ТОЛЬКО МУЗЫКАНТОМ, А В ИТОГЕ РОМАН С ЛИТЕРАТУРОЙ ПРЕВРАТИЛСЯ В МНОГОЛЕТНИЙ «ЗАКОННЫЙ БРАК». НО ДАЖЕ В САМОМ СЧАСТЛИВОМ СУПРУЖЕСТВЕ БЫВАЕТ ВСЯКОЕ — НЕ ВОЗНИКАЛО ОЩУЩЕНИЯ УСТАЛОСТИ, ЖЕЛАНИЯ СДЕЛАТЬ ПАУЗУ, СМЕНИТЬ СФЕРУ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ, ВЕРНУТЬСЯ В ТУ ЖЕ МУЗЫКУ?

— Нет уж, музыка — строгая и ревнивая госпожа, предательства не прощает. Вернуться к ней невозможно — она, как и литература, требует всей твоей судьбы целиком, от рождения до смерти. Что касается усталости — конечно, особенно в конце дня. В конце книги. В конце вереницы книг… Но начинается утро, меня будит холодный собачий нос, я нащупываю ногами тапочки и плетусь включать компьютер. Зачем? Ведь сразу после этого я одеваюсь, беру поводок и иду гулять со своим псом. Зачем, спрашивает муж, тебе надо, чтобы в эти полчаса уже работал компьютер? А я не знаю, ей-богу, не знаю… Просто мне надо, чтобы меня уже ждал «разогретый станок».