Больно только когда смеюсь полностью

— Я, все-таки, литератор. Любой писатель для своей прозы выдернет из толпы как раз таки нетипичный случай… Живя в Израиле уже много лет и наблюдая всю невообразимую этническую пестроту одного единственного народа, я давно зареклась «типизировать» народы другие. Хотя, допускаю, что понятие «национальный тип» тоже не из воздуха взялось. Если меня с завязанными глазами переместить во сне в какую-нибудь страну, вывести на площадь и снять повязку с глаз, я минуты через две уже определю, что это за страна. И не только по языку, а по тому, как двигается толпа, как припарковывают автомобили, как улыбаются… понимаете, толпа — самое важное в пространстве страны, она и создает это пространство — миллионами выдохов, эманации. Из этого бывает соткан воздух в разных местах. И это вполне ощутимая вещь. Это и архитектуры касается. Всякий народ веками создавал себе пространство для жизни, сообразуясь со своими предпочтениями. Так и выковывался национальный тип… который сплошь и рядом выбивается из общих правил.

Поразительные бывают «осечки».

Однажды наша приятельница поехала в Лондон со своей маленькой внучкой. У Букингемского дворца они увидели в будке пожилого роскошного двухметрового гвардейца: седые, подкрученные кверху усы, окладистая белоснежная борода — холеное холодное лицо истинного британца. Маленькая израильтянка подбежала к будке и по-английски воскликнула с присущей израильским детям нетерпеливой прямотой:

— Я приехала из Израиля! А это моя бабушка. Выйди из будки, я хочу с тобой сфотографироваться!

Гвардеец невозмутимо проговорил:

— Это невозможно. Я стою на часах. Охраняю королевский дворец. Если хочешь, зайди сюда и стань рядом, твоя бабушка нас сфотографирует.

Девочка шмыгнула в будку, схватила за руку гвардейца, бабушка эту пару сфотографировала. И когда Ника по-английски поблагодарила его, присев в глубоком книксене (она занимается бальными танцами), великолепный британец наклонился, поднес ее ручку к своим белоснежным усам, поцеловал и прошептал еле слышно:

— Аймфром Изреел ту…

На перроне вокзала города Кёльна стояли совершенно российские по виду ребята лет по 16-ти и увлеченно матерились. Нет, они просто разговаривали русским матом, иногда вставляя простенькие немецкие слова, вроде «цурюк» или «цузамен». Зрелище это кажется экзотическим только попервоначалу. На самом деле, все просто: подросли детки немецких переселенцев из Казахстана и Киргизии. Прошло уже лет пятнадцать, как их родители репатриировались на историческую родину. Взрослые были тогда, конечно, робки, неуверены в себе — как любые эмигранты в богатой новой стране. Их дети уже совершенно уверены в себе. Они знают, что изменят лицо страны. Они его уже изменили.

Лет десять я езжу в Германию чуть ли не ежегодно. Всегда любила передвигаться по этой стране в поездах. Вообще, люблю немецкие уютные поезда: бесшумно разлетающиеся перед тобой двери, всегда исправные кнопки и рычажки, зеркала, ковровые дорожки, чистоту клозетов… В этот свой приезд я впервые побрезговала войти в вагонный туалет и была потрясена гораздо больше, чем на вокзале в Курске. Тут весь вопрос в ожиданиях.

В нынешний мой приезд Германия показалась мне страной, захлестнутой третьим миром, одолеваемой проблемами, набухшей протестом. От самых разных людей я слышала странно сформулированную статистику: уровень безработицы в сегодняшней Германии достиг того же уровня, что был до прихода Гитлера к власти.