Коренные жители тайги не одну и не две истории навскидку вспомнят, как трёхлетний или четырёхлетний ребёнок, мальчик или девочка, не суть важно, пропадал в лесу. От родителей отстал, когда ягоду собирали, или самому что в голову стукнуло, но ушёл и исчез. Но, в отличие от многих других случаев, конец у этих не печальный. Конечно, немедленные поиски организуют. И уже совсем надежду теряют, потому как проходят не одни сутки, а в тайге любому без экипировки и опыта, да ночью, да с мошкой и серьёзным зверьём, прямо скажем, хана. А здесь чуть ли не босиком, в одной рубашонке малыш, говорить ещё толком не умеет. А тут вдруг этот уже практически оплаканный родными ребёнок находится живой и здоровый. И даже не особенно успевший испугаться. Иногда рядом совсем находится, где искали уже, каждый куст прочесали, каждую кочку перевернули. А иногда за много километров от родной деревни, в другом поселении, куда взрослому мужчине по тайге добраться ой как не просто за такой срок. Только вот взрослому и время надо, и силы, и знание дороги, а для этого малыша время сузилось, вильнуло, исказило пространство. Он и устать не успел, и замёрзнуть не успел, ягодами голод утолил, потому что не сильно проголодался. А что ему уставать да голодать, когда для него прошло несколько часов, или того меньше! Они и рассказать толково не могут, что к чему. Шёл и шёл, думал, что домой. Только это не свой дом, а чужая деревня. Тут-то и начинают они рыдать, тут-то и пугаются.
Малым детям, невинным душам, не замутнённым цивилизацией и псевдонаучной мишурой, которую выдают за истину в последней инстанции, гораздо легче и попасть, и принять как должное всё, что взрослому человеку трудно объяснить логикой и физикой. А потому стыдно признавать.
На Брусилова тоже косо, с усмешкой, как ему казалось, посмотрели: мол, сломался геолог, молодой парень — куда ему одиночество в тайге выдержать, озерцо с болотом спутал, три недели бродил. Бросай, мол, пить, коли не умеешь.
А он всю ночь потом думал, курил папиросу одну за другой. Думал и не додумался. Известная ему наука случившееся с ним никак не объясняла, а, будучи безбожником, больше опираться в своих умозаключениях ему было не на что. Теория с болотным газом больше всего вписывалась в обычную картину мира, Брусилов в конце концов её и принял. Чёрт, которого не бывает, с ним, с отсутствием по факту болота.
Через день Виктор Иванович собрался дальше, причём даже не потребовалось особенно пополнять запасы крупы, муки да сала, и пошёл на этот раз, от греха подальше, по длинной тропе. Тридцать километров отмахал, там поднялся к обнажениям, работал несколько дней. Потом спустился в долину реки, вышел на известную тропу, выведшую через пять километров к просеке. А там через два дня просека пришла к дороге, откуда геолог легко дошёл до деревни, где оставил собранную коллекцию породы, дневник запечатал сургучной печатью у местного представителя власти, на которого возлагалась обязанность отослать в геологоуправление коллекцию с дневником. А сам, отдохнув дня два, опять нырнул в таёжные дебри выполнять комсомольский наказ, потому что путешествие его ещё не закончилось.
Злоключения Брусилова закончились, а мои, похоже, нет.
Почему Лоскатухин решил, что это происшествие с геологом важно? Три восклицательных знака, красный карандаш, знакомым почерком начертанное восклицание — всё указывало на значимость для деда Евгения истории этого самого Брусилова.
Ведь всё описанное в статье происходило совершенно в другом месте, далеко от Анцыбаловки.
Недоумевая, я задумалась и так ничего и не придумала. К тому же мысли путались, словно плыли куда-то.
Голова гудела, тело стало каким-то ватным, меня немного подташнивало. Я решила немного прилечь, чтобы голова окончательно не разболелась, но едва коснулась щекой подушки, как мгновенно отрубилась.
Проснулась я, сжимая обеими руками лом. Как Брусилов карабин. Сравнение даже показалось мне смешным.
В щель между шторами пробивались солнечные лучи. Во сне я так сильно сжимала зубы, что они теперь немного побаливали.
Осторожно свесившись с кровати, я заглянула под неё, подсвечивая телефоном, но ничего, кроме не очень чистого пола, не увидела. Только тогда я рискнула встать и пойти на кухню, попутно раздвигая шторы и выключая свет. И во весь голос горланя любимое: «Я свободен, словно птица в небесах! Я свободен! Я забыл, что значит страх!» Спасибо Кипелову.
Холодильник молчал, и я, испугавшись настолько, что немедленно сама замолчала, прижалась к нему ухом, чтобы убедиться, что он по-прежнему работает.
Тишина пустого дома навалилась на меня и мигом вернула все страхи, все переживания, и петь мне расхотелось.
Подойдя к запертой двери в мамину спальню, я прошептала в щель: «Мама, я люблю тебя! Возвращайся поскорее!» И заплакала было, но резко одёрнула сама себя.
Теперь надо было готовиться к походу в лес.
Я никогда раньше не ходила в походы и не ночевала в лесу. Но всё когда-то приходится делать в первый раз.
