А настроение графа, действительно, было скверное. Молодой, пылкий и чувственный, привыкший удовлетворять каждую свою прихоть, он смотрел на свое смешное положение относительно принадлежавшей ему по закону женщины как на кражу или обиду. При нормальных условиях он остался бы, может быть, к ней равнодушен, потому что, хотя и ценил красоту Марины, но она не была в его вкусе; но именно потому только, что между ним и женой была преграда, это и делало ее особенно обаятельной и желанной в его глазах. Он наблюдал за Мариной, думал о ней, и желание уничтожить разделявшее их препятствие дразнило и возбуждало его.
С каждым днем Марина казалась ему прекраснее, обаятельнее, и не прошло двух месяцев, как он безумно влюбился в свою жену, мечтая день и ночь о том, каким бы образом овладеть ею во что бы то ни стало. Нравственные соображения казались ему смешными, и он конечно воспользовался бы своим правом против Марины, если бы не боялся, что она приведет в исполнение свою угрозу и кончит самоубийством. Этого он не хотел, а потому приходилось запастись терпением и завоевывать ее шаг за шагом, но в успехе он не отчаивался.
Зато бабушку, которая подготовила ему всю эту шутку, он почти ненавидел.
Отношение Марины к отцу Ксаверию было довольно дружественным. Неизменная и почтительная сдержанность ксендза усыпила ее прежнее к нему недоверие, а нравственная поддержка, которую он ей оказывал, хотя и негласно, но при всякой возможности, доказывала как будто, что он действительно желал ей добра.
Он носил ей интересные научные книги, рассказывал из хроники замка много любопытных исторических фактов и трогательных преданий, а по вечерам, когда не бывало никого посторонних, занимался музыкой. Играл он теперь в гостиной старой графини, где для него поставили прекрасный концертный рояль. Марина исправно посещала музыкальные вечера и, сидя в кресле, со странным чувством слушала увлекательные фантазии молодого ксендза. Отец Ксаверий в заурядной обстановке, и этот бледный, бесспорно даровитый музыкант, с блестевшим от вдохновения взором, представлялись ей двумя совершенно различными людьми. Первый — холодный, твердый и непроницаемый, казалось, все победил и покорил; а под тонкими пальцами второго, в урагане удивительных, захватывающих мелодий отражался целый мир страсти, борьбы и муки.
На Марину эта музыка производила глубокое впечатление: она сливалась с этими мощными аккордами, казавшимися ей криком наболевшей, измученной души; это настроение обращалось почти в гипноз и приковывало ее к месту, то очаровывая бурей звуков, то потрясая холодной дрожью. Иногда она не хотела приходить, но сила волшебной музыки неудержимо влекла ее, и она шла и молча усаживалась на свое обычное место.
Однажды, когда Марина простилась и ушла, а отец Ксаверий тоже собрался к себе, графиня удержала его и увела в свою молельню, рядом со спальней. Это была довольно просторная комната с высоким и узким готическим окном; стены были покрыты старой, почерневшей от времени дубовой резьбой, а обстановка состояла из аналоя, кресла рядом с ним и низкого дивана, около которого в стене были устроены дубовые полки, уставленные духовными и разного рода книгами в кожаных переплетах. Тяжелый занавес из зеленой парчи, затканный золотыми цветами, прикрывал стрельчатую, украшенную стальной резьбой дверь.
Сюда графиня Ядвига любила удаляться со своим духовником, чтобы вдали от нескромного уха поверять ему свои прегрешения или совместно обсуждать важные и тайные вопросы.
На этот рай графиня, казалось, особенно была расстроена, недовольна и рассеяна. Усадив ксендза рядом с собой на диван, она с едва сдерживаемым раздражением спросила его:
— Ну-с, как же подвигается обращение этой негодной девчонки? Вы молчите, отец Ксаверий? А ведь необходимо, чтобы дело шло быстрее.
— Такие сложные вещи скоро не делаются, если, понятию, иметь в виду действительное и серьезное обращение, по убеждению, а не из-за каких-либо выгод. Молодая графиня очень упорна и слышать не хочет о перемене веры; а потому, прежде чем иметь возможность убедить ее в превосходстве святой римской церкви, я должен приобрести ее доверие. Вот над чем я теперь работаю и, могу сказать, не безуспешно; а прочее придет со временем. Я не понимаю, отчего вы так спешите?
— Ах! Если бы я только могла отделаться от этой проклятой бледной рожи, я рукой махнула бы на ее обращение — пусть себе жарится в пекле во веки веков, — проворчала графиня, и выражение лютой злобы мелькнуло на ее мясистом лице. — Разве вы не замечаете, что Стах влюбился в нее и…
— Пускай. Тронуть ее он все равно не посмеет, а не то я прогоню его от конфессионала, — густо покраснев, грозно ответил ксендз.
