— Вообще-то, — сказал Леонс, — лучше было бы прихватить сопровождающих с собой. Меньше шума, меньше риска, что кто-нибудь заметит, и еще добрых полчаса выигранного времени, пока не хватится полиция.
— Слушай, а им вроде даже понравилось.
— Им мало платят, вот они и рады отыграться. Я ж тебе сказал: кругом бардак, делай что хочешь!
Мимо проехали двое полицейских на велосипедах. Они болтали, смеялись, на нас даже не взглянули.
Наконец из-за фургона высунулась потная, с прилипшими кудряшками физиономия Крысенка.
— Готово! — сказал он.
Мы перекинули четыре холщовых мешка в свою машину, и я сел за руль.
— Давайте, ребята, жмите! Теперь-то уж совсем глупо было бы…
Мы подъехали к статуе Жанны д’Арк. Я не удержался и насмешливо улыбнулся регулировщику. Все расслабились. Жюло что-то напевал, Крысенок трещал без умолку:
— Чистая работа, ребятки! Браво, Лаки, браво, малыш! Чокнутый Пьеро тебе, Леонс, если хочешь знать, в подметки не годится! А этот легавый с палочкой… Ой, мама, не могу!
Он зашелся смехом.
— А шофер-то, помните, шофер? — крикнул я. — Мы уже уехали, а он все стоял руки вверх!
— Все так здорово, так легко! — вопил Жюло. — Да я готов повторить, когда угодно! Видали, как я фургончик увел?
— Работа — первый класс, — сказал Леонс. — Что твоя Америка!
— Куплю табачную плантацию на Кубе, — не унимался я. — Вот такущие сигары буду делать!
— Нет, ну как я с фургоном-то справился! — все хвалился Жюло. — Хоть бы кто спасибо сказал!
— Ты, кажется, хотел писать, может, остановимся? — предложил я.
— Нет-нет, это не срочно, — испугался Жюло. Мы загоготали еще громче.
В квартиру на улице Принцессы мы ввалились всей оравой. Вандерпут встретил нас в прихожей и бросился на шею Леонсу с криком:
— Леонс! Мой мальчик! Я знал, что ты вернешься! Не оставишь меня одного в нужде!
Получилось очень театрально. В ход пошел даже бесподобный клетчатый платок. Вытерев им глаза, Вандерпут легонько коснулся мешков:
— А это что такое? Что там, в мешках?
И жадно потянулся пощупать.
— Не беспокойтесь, — осадил его Леонс. — Для вас — ничего интересного. Тряпок там нет.
Он захлопнул дверь в комнату и повесил на ручку свою шляпу. С той стороны послышался приглушенный возглас — Вандерпут подсматривал в замочную скважину. Крысенок открыл мешки… И у нас опустились руки.
— Франки! — сказал Леонс. — Вот черт…
Мы молча смотрели на кучу денег.
— Все лучше, чем ничего, — нарушил тишину Жюло.
Леонс кусал губы.
— Обычно по понедельникам и пятницам из Центрального банка привозят доллары. Мне же точно сказали…
— Значит, не точно. Бывает, — сказал Жюло. Ему было приятно взять хоть такой реванш.
— Вот не повезло так не повезло! — сказал Леонс.
— Ну, худо-бедно, миллиончика по два-три на нос наберется, — сказал, чтоб его утешить, Крысенок.
Леонс раздраженно дернул плечом:
— Что с ними делать за границей? — Он закурил сигарету. — Придется начинать все сначала.
— Без меня, — сказал Жюло. — Мне сойдут и франки, я не гордый. Так что без меня, старичок, без меня.
Леонс вопросительно посмотрел на меня.
— Когда скажешь, — ответил я.
Следующие несколько недель запомнились мне как нескончаемая череда смутных, отрывочных образов, все происходило точно во сне: слышались какие-то звуки, слова, хлопали дверцы машины, мелькали испуганные или изумленные лица, и постоянно томило то самое чувство пустоты, которое возникает в животе и докатывается до головы, выметая из нее все мысли и захлестывая мозг тревогой. Тревога искажала очертания вещей и событий, сбивала масштабы; из-за нее в памяти застревали и становились чрезмерно значительными отдельные детали. Например, я очень отчетливо помню, что постоянно держал при себе колоду карт и раскладывал пасьянсы, загадывая, удачно ли все получится в следующий раз. До сих пор часто во сне мне строят гримасы дамы, короли и валеты, а тузы таращатся на меня своим единственным оком. Яснее же всего я вижу насмешливую физиономию Леонса, его рыжую копну, которая не умещается под шляпой, зажатую в зубах сигарету; ощущаю вкус влажного табака во рту и слышу умоляющий голос Крысенка: «Ладно, ребята, но это будет последний раз, только честно, а?» Двадцать второго марта сорок седьмого года мы «прибрали» на площади Клиши всю зарплату служащих метро. Применив, по подсказке журналистов, новую тактику: не высаживали водителя с инкассатором, а сами влезли в фургончик и заставили отогнать его в удобное место. Испуганный водитель, дюжий взрослюга, все повторял:
— Да я в отцы, в отцы вам гожусь!
Так что под конец Леонс, захлопывая дверцу, сказал ему:
— Пока, папочка!
Газеты наперебой писали о банде «малолетних гангстеров» и издевались над полицией. Нас многие поддерживали. Нам сочувствовали, нами тайком восхищались, такое отношение неявно сквозило в тоне журналистов. Третьего апреля мы залезли в фургончик почтово-телеграфного ведомства, пока он спокойно стоял на светофоре у Дворца инвалидов. Инкассатор, как только ему ткнули в бок пистолет, раскрыл нам объятия и воскликнул:
— Ну наконец-то! А то мне уж обидно стало.
