Адмирал Григорович хотел было что-то сказать в ответ, но тут в пристройке к зданию испытательного цеха что-то пронзительно взвыло и засвистело. Обороты двигателя заметно выросли, а звук его работы с басовитого грохота перешел на пронзительный вой. Сотрясающая станину вибрация при этом даже несколько уменьшилась.
– Сто тридцать оборотов и почти восемь с половиной тысяч лошадиных сил мощности на форсированном режиме, – гордо заявил адмиралу Макарову снова появившийся в выгородке Тринклер.
– Вижу, Густав Васильевич, – ответил Макаров и повернулся к стоящему чуть поодаль стармеху «Ивана Бубнова» Васильченко, привлеченному к этому проекту в качестве консультанта. – А вы что скажете, Антон Иванович?
– Ну, что сказать, Степан Осипович… – пожал плечами тот, – с одной стороны, аппарат получился нереверсивным, на сто тонн тяжелее прототипа и на тысячу лошадиных сил слабее. А с другой стороны – Густав Васильевич, творчески употребив всю полученную информацию, совершил настоящее чудо, и его мотор работает, причем достаточно стабильно и безаварийно. Он воистину гений в своем деле, по сравнению с которым я – простой ремесленник, удел которого – всего лишь содержать свое заведование в полном порядке и знать в нем каждую гайку, шпильку или болт.
Услышав похвалу из уст стармеха «Ивана Бубнова», Густав Тринклер порозовел от удовольствия.
– Нет-нет, Степан Осипович, – возразил двадцатишестилетний изобретатель и главный конструктор, – все не совсем так. Антон Иванович неумеренно скромничает – на последнем этапе он оказал мне в работе неоценимую помощь. Кроме того, в полученном результате не было ничего особо гениального, ведь я шел по стопам неведомых мне предшественников. Антон Иванович консультировал меня и раньше, пусть не лично, пусть посредством писем и радиопосланий. Но я всегда почти незамедлительно получал от него ответ на любой вопрос.
– Да нет, Степан Осипович, скромничает как раз Густав Васильевич, – отпарировал Васильченко, – ведь шел он в основном по своим собственным следам, которые оставил во время работы главным конструктором на заводе «Братьев Кертлинг» в Германии, и позже, в России, когда работал главным конструктором судовых двигателей на Сормовском судостроительном заводе. Но гениальность в том, что созданный им в кратчайшие сроки двигатель-копия вполне работоспособен, и почти не уступает по своим характеристикам оригиналу.
– Ну все, господа, – поднял руку адмирал Григорович, – вы оба хороши. Должен сказать, что после прохождения эскадры адмирала Ларионова Северным и Балтийским морями некоторые германские и датские судостроительные заводы высказали заинтересованность в массовой постройке наливных и сухогрузных торговых судов, скопированных с вашего, Антон Иванович, «Ивана Бубнова». Мы с Виктором Сергеевичем пока не дали им ответа, но теперь мы ответим им положительно, ибо у нас есть мотор, который мы сможем изготовлять для этих судов. Так что таких моторов понадобится не просто много, а очень много. На сем, господа, позвольте нам со Степаном Осиповичем откланяться, пожелав вам дальнейших успехов в работе.
– Всего вам наилучшего, Густав Васильевич и Антон Иванович, – сказал Макаров, пожимая инженерам руки. – Надеюсь, эти моторы пригодятся нам не только в военном, но и в торговом флоте. Хочется верить, что весь цикл полных испытаний у вас пройдет успешно, и мы с Иваном Константиновичем начнем думать, какому заводу поручить их серийное производство.
Начальство отбыло, а инженеры остались на месте наблюдать за работой двигателя. Предстояло еще много работы, прежде чем конструкцию можно будет считать доведенной до конца. Тем не менее они уже твердо знали, что добились успеха и по их части задание государя выполнено.
Не знаю, что было тому виной – может быть, перемена обстановки и связанные с ней необычные впечатления, а может, мысли об адмирале Ларионове, которые теперь практически не оставляли меня, подогреваемые моей милой сестрицей Ольгой – но последнее время мне стали сниться яркие, странные и волнующие сны. В них я видела дорогу, убегающую вдаль, синее бездонное небо и прекрасных белых птиц, что ликующими стаями кружились у меня над головой; мне слышался счастливый детский смех и мирный шум прибоя, шелест листвы и красивая, льющаяся издалека песнь, слов которой было не разобрать. Просыпалась я с ощущением того, словно что-то важное вот-вот ворвется в мою жизнь и перевернет ее до основания. Чувство это заставляло замирать мое сердце в неясном и тревожно-сладком предвкушении перемен, неизбежно связанных с тем человеком, который волей случая – а может быть, и промысла судьбы – стал значить для меня очень много…
