Хан оказался крупным высоким и сильным на вид мужчиной около тридцати лет с большими глазами, орлиным носом и редкой бородкой. Одет он был в длинный ярко-синий шелковый халат. Не знаю, что творилось в тот момент в голове у хана. Он сидел на коврах и на помосте, которые ранее принадлежали ему, выражал покорность, которую раньше выражали ему, и отдавал свою судьбу в чужие руки. Непросто пережить подобное падение, что уж там говорить.
Цесаревич Николай хану ростом не уступал, а вот маленький Кауфман рядом с ними представлял необычный контраст. По лицу генерал-губернатора иной раз скользила довольная улыбка. Улыбка победителя, одолевшего давнего исторического врага своей Родины. Ум победил грубую силу, военная дисциплина одолела храбрую и дикую ярость.
— Так вот, хан, вы наконец-то видите, что мы пришли к вам, как я и обещал три года назад, — для внушительности помолчав, негромко заметил Кауфман.
— Да, на то была воля Аллаха, — не поднимая головы, ответил хан.
— Не только Аллаха, — напомнил цесаревич.
— Вы сами стали причиной своего нынешнего положения, — Кауфман нахмурился. — Вам лишь стоило выполнить мои справедливые требования, которые я озвучил три года назад. И тогда никто бы не увидел здесь русскую армию. Другими словами, окажись вы добрым и прозорливым владыкой, то и Аллах не стал бы проявлять свою волю, заставляя вас испытать горечь поражения.
— Удовольствие видеть наследника Белого Царя и Ярым-пашу так велико, что я не могу желать какой-либо перемены, — ответил хан с достоинством.
— Молодец какой, — одобрил стоящий рядом Скобелев. — Хорошо держится.
— Согласен, — мне поведение хана так же нравилось. — Вот только, чтобы заставить его поумнеть, нам пришлось пройти тысячу верст. На Востоке признают лишь силу.
— Что вы думаете делать? Что намерены предпринять? — тем временем спросил цесаревич.
— Я предоставляю вам в вашей глубокой мудрости решать мою судьбу. Мне же остается пожелать одного — быть слугой великого Белого Царя.
— Хорошо, очень хорошо, — цесаревич возвысил голос. — Если хотите, вы можете стать ему не слугой, а другом. Это зависит лишь от вас. Белый Царь не желает свергать вас с престола, он только хочет показать, что его могущество велико и нет пощады тем, кто оказывает ему пренебрежение.
— Я знаю теперь, что поступал очень плохо. Но тогда я не понимал всего положения дел, а советники давали мне дурные советы. Теперь же я благодарю Белого Царя, его наследника и Ярым-пашу за великую милость и всегда буду их другом.
На этом с официальной частью покончили. Хан приободрился, сообразив, что в цепи его заковывать не станут.
Произошел обмен фразами о здоровье и взаимные пожелания всех благ, после чего хану позволили удалиться. Он возвратился в столицу, где некоторое время приходил в себя после пережитых потрясений. Из всех обязанностей он пока выполнял лишь судебные, разбирая тяжбы между жителями.
Разведка в лице Шауфуса, Терентьева, Костенко и меня активно продвигала кандидатуру Ата Джана. Кауфман и сам понимал открывающиеся резоны. Ранее у хана был великий визирь Мат-Мурад, афганец, известный своей ненавистью к русским и симпатией к англичанам. Его с поста выгнали и поставили великим визирем Ата Джана. Хана подобное не сильно обрадовало, зато нас такое положение дел устраивало как нельзя лучше.
Теперь в Хиве будет две партии, и обе начнут искать поддержку среди русских. Ата Джан проникся к своим освободителям если и не любовью, то вполне заметной симпатией, собираясь и дальше держать нашу руку.
В один из дней состоялся смотр. Присутствовали хан, его брат и три диван-беги, которые с неподдельным любопытством интересовались силой русского войска. Особо их заинтересовали гусары Смерти. Князь Ухтомский ответил на несколько вопросов о нашем полку.
Хивинцев поразили две вещи: слитный строевой шаг всего войска и единый мощный крик «ура», когда они отвечали на приветствие главнокомандующего. Надо полагать, среди лихих степных джигитов подобная дисциплина была в принципе недостижима.
Цесаревич и Кауфман принялись разбираться с финансами ханства. Как я понял, в местных делах была такая путаница, что свести концы с концами выглядело той еще задачкой. Они так и не смогли выяснить, каков ежегодный доход государства. Вероятная цифра «плавала» в районе девяносто тысяч золотых тилла*. Но доходы могли быть и больше, и меньше. И не было никакой возможности сделать верную смету собранных налогов и поступлений.
Проблему усугубляло распространенная система взяток, которая приобрела в Хиве какой-то невыразимый масштаб. В ее основе заключалось то, что местным чиновникам вовсе не платили никакого жалования. Жалование они получали самостоятельно, согласно своей должности. Понятное дело, что подобная порочная практика вызывала не только путаницу, но и казнокрадство, а так же узаконенную традицию взяток, которая называлась бакшиш.
Бакшиш в своем первоначальном смысле обозначал подарок, чаевые или благотворительное пожертвование. Но здесь он был именно взяткой, без которой не решался ни один вопрос.
