– Ах она дрянь этакая! – возмутилась Анют-ка. – Да как же это она бить тебя решилась, когда нашим мастерицам обещала простить? Ах негодная! Да я бы ее!..
Тут Анютка неожиданно обвила своими тонкими руками голову Гани, прижала ее к своей детской груди и зашептала изменившимся голосом:
– Ганюшка ты моя, Ганюшка! Бесталанная ты моя! Нет тебе здесь доли, Ганюшка! Да будь я бы на твоем месте, да я бы отсюда давным-давно ушла!
– Куда бы ты ушла, Анюта? Некуда нам уйти с тобою! – вырвался тихий, полный отчаяния шепот у Гани.
– Как некуда? А к Ольге Леонидовне-то! Неужто, думаешь, я бы к ней не убегла, ежели бы она меня так же отличала, как тебя?
– Что ты! Что ты выдумала, Анюта? Да нешто отличает меня Ольга Леонидовна чем! – протестовала Ганя, в то время как в измученное сердечко ее скользнул слабый луч надежды, совсем маленький, слабый луч.
– А то нет, скажешь? А билеты тебе не давала она? А конфеты не привозила? А как глядит-то всегда ласково на тебя! Словно мать родная!
– Правда? Ты говоришь правду, Анюточка? – сильнее взволновалась Ганя.
– А то вру? Завтра же ступай к Бецкой на квартиру, проси, моли ее, в ножки кланяйся в прислугах оставить у себя… Хошь в подгорничных, што ли! Только бы при ней! Чтобы не прогнала никуда от себя!
– Господи! Да ведь это ж такое счастье, такое, что и подумать-то жутко становится! – зашептала Ганя проникновенным, счастливым шепотом. И вдруг сразу оборвался этот шепот.
– А-а-ню-та! – протянула она упавшим голосом, – да ведь больна Ольга Леонидовна-то… При смерти, вон Саша сказывала, больна!
– Ну уж и при смерти! Сашка соврет – недорого возьмет! – снова возмутилась Анютка. – А коли больна, так ты, стало быть, еще нужнее там будешь… При больном-то каждая лишняя рука – клад: и тебе за доктором, и тебе в аптеку сбегать. Да я бы на твоем месте, Ганька!..
Девочки замолкли на минуту. Обе обдумывали что-то. Вдруг Ганя заговорила снова:
– Я убегу… И то… к Ольге Леонидовне утром… Как Софья встанет, дверь откроет в сени, так и убегу. Ты только молчи, не сказывай никому! – возбужденно роняла девочка.
– А то скажу?… – рассердилась было Анют-ка. – И глупа же ты, Ганька, как колода дубовая, ежели думаешь такое про меня! Что я тебе, Танюшка далась, что ли? Одной Марье Петровне скажу… Побожиться велю, чтобы не скандалила из-за тебя с Розкой, а все расскажу как есть, и как была она у тебя, и куда ты побегла… Марья Петровна добрая! Она для нас во-расшибется – не выдаст ни за что!
– Не выдаст! – убежденно отозвалась Ганя и погрузилась в новые, теперь уже сладкие и такие несбыточные, как ей теперь казалось, мечты.
Было около половины седьмого утра, когда маленькая, тщедушная фигурка выскользнула из двери черного входа модной мастерской мадам Пике и, спустившись по лестнице, прошмыгнула во двор.
Пробежать до ворот и выйти на улицу было для Гани делом одной минуты.
На улице горели фонари и было холодно колючим утренним холодом, который бывает в начале зимы. Ганя крепче закуталась в свой байковый платок, который заменял ей ее подбитую ветром драповую кофточку, оставленную у мадам. Никто, кроме Анютки, не знал об ее уходе. Выбежала она сразу после того, как ее сообщница Анютка побежала в булочную, так что никто ее не заметил. С этой стороны все было благополучно. Ганя боялась другого… Ну, как она нежданно-негаданно придет в чужой дом и станет просить приютить себя Ольгу Леонидовну? И что если Ольга Леонидовна больна настолько, что к ней не пустят Ганю? Ганя несколько раз была в уютной и нарядно обставленной квартире артистки. Она бегала туда с заказами по поручению
«Спят, поди, еще все, и прислуга тоже. Анисья Васильевна к восьми только поднимается и идет на рынок, – вспомнила девочка, – а Катюша-то и до девяти часов иной раз прохлаждается в постели. Торопиться ей некуда, Ольга Леонидовна раньше одиннадцати никогда не встает. Надо подождать на лестнице, пока они сами дверь откроют», – решила она и тут же, присев на приступку, стала подробно обдумывать все то, что она решила сказать Ольге Леонидовне, как просить и молить о милости добрую артистку.
