Орлик закончил свою речь и теперь стоял в выжидательной позе, не выпуская из рук своего странного мешка. Девочки переглядывались и молчали. Маргарита Вронская и графиня Стэлла, бывшие в балагане и знавшие истину, изредка взглядывали на Тасю.
Но и Тася молчала, хотя лицо ее покрылось пятнами, а глаза бегали, как у пойманного зверька. «Нет! Нет! Ни за что я не сознаюсь! – думала она. – Назвать себя перед целым пансионом, чтобы сгореть со стыда на месте, чтобы потом терпеть насмешки и попреки! Терпеть, может быть, строгое наказание, долгое заключение в темном карцере! О, нет! Это уж слишком! Я не признаюсь ни за что! Ни за что!»
И она упорно молчала, не смея поднять глаз на Орлика. Молчали и остальные. Так длилось пять минут, не больше, но эти минуты показались Тасе вечностью. Наконец Орлик прервал тяжелое молчание:
– Так как виновная не хочет сознаться, то придется прибегнуть к справедливому решению судьбы. В этом мешке, – и он поднял странный мешок над головою, – двенадцать билетиков. Одиннадцать из них совершенно чистые, двенадцатый с надписью: «Она виновна». Каждая из вас опустит руку в мешок и вытащит билетик. Судьба справедлива, и она не допустит, чтобы правая оказалась виноватой и наоборот. Билетик с надписью попадет в руки настоящей виновной. А теперь я потушу лампу – это необходимо сделать до поры до времени. Только прежде встаньте все в шеренгу и, подходя по одной к мешку, называйте свое имя.
Орлик подождал, пока девочки исполнят его приказания, и потом потушил свет.
В комнате наступила темнота. Только догорающий огонек лампады, зажженной у киота, перед которым обычно молились пансионерки, обливал своим дрожащим, чуть заметным светом Орлика с мешком и шеренгу из двенадцати девочек.
Впереди шли старшие. Маргарита Вронская первая подошла к мешку и смело опустила в него руку, назвав свое имя.
За нею приблизилась графиня Стэлла. Потом подошла Маруся Васильева. Эта, никогда не унывающая шалунья-девочка, и тут оказалась верна своему характеру: даже при таких обстоятельствах она не удержалась, чтобы не выкинуть обычной шутки.
– Мяу! Мяу! – промяукала она.
– Васильева, – строго произнес Орлик, – как вам не стыдно паясничать в такую минуту!
– Простите, Василий Андреевич, – сконфуженно оправдывалась Коташка.
За нею подошли две сестрицы, Зайка и Лиска. Они так привыкли делать все сообща, что и теперь захотели обе в одно и то же время запустить руки в мешок. Но Орлик вовремя предупредил, что этого нельзя, и девочка покорились ему со вздохом. С Гусыней произошло некоторое замешательство. Машенька Степанович подошла к мешку вплотную и стояла перед ним, в неизъяснимом ужасе глядя на директора.
– Берите же, Степанович! Вы задерживаете остальных, – торопил Орлик, видя нерешительность девочки.
– Ай, не могу! – так и встрепенулась Машенька. – Ей-богу же, не могу! Хоть зарежьте, не могу. Я туда суну руку-то, а как он оттуда шасть…
– Кто? – в один голос спросили девочки.
– Да тот, кто в мешок спрятан! – в ужасе прошептала простоватая Машенька.
– Успокойтесь, Степанович! В мешке никого нет, – произнес Орлик, едва удерживаясь от улыбки, которая вряд ли была бы заметна впотьмах.
– Ай-ай! – запустив было руку в мешок, вскричала Машенька. – Ай, не могу! Боюсь!
Кое-кто из девочек фыркнул, несмотря на торжественность минуты.
Едва-едва уговорили Машеньку взять из мешка билетик.
Вслед за Ниночкой Рузой, между нею и Берг, подходила Тася. Неспокойно было на душе девочки, и чем ближе приближалась она к злополучному мешку, тем сердце ее билось сильнее. Ей казалось немыслимым запустить туда руку и вынуть билетик. Она была заранее уверена, что судьба справедливо накажет ее, и все узнают ее вину.
Робко подошла девочка к директору и, постояв секунду перед ним, скользнула пальцами по мешку, но руку в него опустить не решилась. Она точно боялась, что ненавистный билетик сам приклеится к ее пальцам и таким образом уличит ее. Потом, как ни в чем не бывало, она отошла к группе подруг, уже взявших билетики.
– Ну-с, кажется, все подходили? – спросил в темноте Василий Андреевич, когда последняя из девочек, Пчелка, отошла от него.
– Все! – хором отвечали девочки.
– Осветите столовую, – приказал Орлик.
Самая высокая из пансионерок, Маргарита Вронская, встала на табурет и зажгла висевшую над столом лампу. В комнате стало по-прежнему светло.
– Поднимите руки, каждая ту, которою брала билет! – снова скомандовал Орлик.
Девочки повиновались. И тут же легкий крик изумления вырвался из груди всех присутствующих. Каждая рука, державшая билетик, была черна, как у трубочиста, и только одна из них резко отличалась своей белизной от остальных.
В Тасиной руке не было билетика.
– Тася, я не буду наказывать вас, – сказал Орлик, – вы уже достаточно наказаны и угрызениями совести, и этими минутами стыда перед подругами. Бог с вами. Пусть это послужит вам хорошим уроком и навсегда предостережет от всего дурного.
Директор пансиона вышел из столовой, а пансионерки зажужжали, как рой пчелок.
– Нехорошо, Стогунцева! Стыдно, Стогунцева!
